Леонид Карпов – Девчонка с Сектора Газа: панк-рок-роман (страница 5)

Они выпили. Вино было терпким, тягучим и било по мозгам мощнее, чем кулаки чижовских. Катя поставила кружку на верстак и вдруг рванула молнию на своей косухе. Та сползла с ее плеч, обнажая татуированные ключицы.

– Знаешь, – она придвинулась вплотную, и ее колено бесцеремонно вклинилось между его ног, – «Лирика» – это, конечно, хорошо. Но под «Вальпургиеву ночь» в этом гараже еще никто не выживал.

Она потянулась к магнитофону, и через мгновение тяжелые риффы ударили в низкий потолок. Катя обхватила его шею руками, и Олег почувствовал холод металла ее колец и обжигающее тепло кожи.

– Ну что, панк? – выдохнула она ему в самые губы. – Покажем этому городу, как пахнет настоящий «Сектор Газа»?

В этот момент за стеной гаража кто-то завел старый трактор, но для Олега этот звук слился с музыкой. Мир сузился до размеров гаражного бокса №35, запаха червивки и безумных глаз Кати, которая сегодня была единственным настоящим ориентиром в этом меняющемся мире. Воронеж за стенами жил своей жизнью, а здесь, в полумраке, творилась история, которую не рискнул бы допеть даже Хой.

*

В гараже стало так жарко, что иней на железных воротах начал плакать крупными, блестящими слезами. Катя сбросила майку с надписью «Все пропью, но Сектор не опозорю», и в красном свете гирлянды ее кожа казалась расплавленным золотом.

– Смотри, – она повернулась спиной, и Олег увидел вдоль ее позвоночника татуировку – тонкий гриф гитары, переходящий в очертания Воронежского водохранилища. – Это мой камертон. Если прижмешься правильно, услышишь, как поет Ленинский проспект.

Олег не заставил себя ждать. Когда его ладони легли на ее талию, Катя выгнулась, как струна, на которой решили взять самый высокий лад. В колонках Юра Хой как раз перешел на рык в «Гуляй, мужик!», и этот первобытный драйв передался им обоим. Катя обернулась, ее губы были искусаны, а взгляд обещал такую «демобилизацию», после которой не возвращаются в строй обычных людей.

Она ловко запрыгнула на верстак, смахнув на пол коробку с ржавыми гайками и старый номер газеты «МОЕ!». Он раскрылся на странице, которая начиналась с объявления: «Сниму или куплю квартиру. ВАИ и Машмет не предлагать». Металл верстака был ледяным, но Катя лишь рассмеялась, притягивая Олега к себе за ремень джинсов.

– Знаешь, – прошептала она, расстегивая его рубашку с быстротой опытного механика, разбирающего карбюратор, – на правом берегу все такие вежливые, все по правилам… А здесь, в «Секторе», мы любим так, будто завтра – ядерный взрыв, а у нас еще пол-литра не допито.

Ее пальцы, пахнущие вишневой настойкой и азартом, скользнули вниз. В этот момент червивка в крови Олега окончательно победила остатки логики. Он подхватил ее под бедра, чувствуя каждый изгиб, каждую татуировку, которая под его пальцами будто оживала.

В какой-то момент магнитофон зажевал пленку, издав протяжный, психоделический стон, но они этого даже не заметили. Ритм задавали не барабаны, а тяжелое дыхание и скрип старого верстака, который мужественно выдерживал этот напор страсти.

– О-о-о-о… заебцом! – выдохнула Катя в его плечо, и это было похоже не то на припев «Лирики», не то на боевой клич. – Юра, если ты нас видишь… не отворачивайся!

Когда все закончилось, и они сидели на полу, укрывшись одной косухой на двоих, Катя достала из заначки помятую пачку «Примы» (чисто для стиля) и чиркнула спичкой. Огонек выхватил ее довольное, абсолютно счастливое лицо.

– Ну что, Олег, – она выпустила облако дыма в сторону потолка. – Теперь ты официально прописан на Левом Берегу. Завтра пойдем покупать тебе косуху и учить слова «Абордажа».

«Абордаж» (другое название – «Крым, бля, наш») – это еще один легендарный «потерянный» хит, который Катя считала вершиной творчества Хоя. Это мощный микс из пиратской эстетики, воронежского сюрреализма и тяжелого панк-металла в духе альбома «Восставший из ада».

Юрий Николаевич с присущим ему рыком перевоплощается в капитана ржавой баржи, которая дрейфует по Воронежскому водохранилищу (в песне оно пафосно именуется «Воронежским морем»).

Группа пьяных пиратов с Машмета на самодельном плоту решает взять на абордаж шикарную яхту «правобережных мажоров», которые неосторожно заплыли в акваторию Левого Берега. Хой поет о том, как «морские волки» в тельняшках и семейных трусах, вооруженные веслами и пустыми бутылками, карабкаются по бортам под крики: «Йо-хо-хо и ящик беленькой!».

В разгар битвы выясняется, что «мажоры» на самом деле – переодетые десантники из пригорода, и песня превращается в дружескую попойку прямо посреди водохранки под тяжелейшее гитарное соло, имитирующее звук рвущихся тросов.

В припеве «Абордажа» Хой вколачивает слова, как сваи в дно водохранки: «Крючья в борт, идем на абордаж! Наливай, браток, Крым, бля, наш!».

Для обывателя строчка «Крым, бля, наш» в песне 1989 года казалась полным абсурдом – полуостров и так был частью одной страны. Мажоры с правого берега ехидничали: мол, неужели Юра задумал присоединить Крым к Воронежской области?

Но сегодня хоевцы видят здесь чистую искру пророческого гения, который предсказал даже зарождение современного патриотического движения – «крымблянашизма». Юрич будто чуял сквозь десятилетия, что мы все потеряем, пройдем через туман и тьму, чтобы в итоге забрать свое по праву исторической справедливости и абордажного крюка.

Сегодня под этот трек на Левом Берегу вскрывают пиво «Артель» и заводят старые «девятки». Для местных это не просто песня, а гимн всех авантюристов, у которых в жилах течет не кровь, а ядреная смесь патриотизма и панк-рока. Катя уверена: Хой не просто пел, он прошивал код будущего в наши головы, и в 2014 году этот код наконец-то сработал на полную мощность.

– Слышь, ученик, – Катя прибавила громкости, когда из динамиков рвануло про Крым, – это же не про территорию на карте. Это про то, что наше всегда останется нашим, даже если весь мир будет против. Абордаж – это состояние души! Наливай, браток!

Когда Катя сказала ему «учить слова Абордажа», она имела в виду посвящение Олега в рыцари Левого Берега. Если ты можешь проорать все пять куплетов этой песни, не сбившись и не пролив ни капли настойки, значит, ты окончательно стал своим.

Катя прижалась к Олегу, теплая и родная, как подогретый самогон в морозную полночь. За дверью гаража Воронеж медленно погружался в густой, как сметана, туман, и где-то вдалеке, на самой грани слуха, все еще гремело бессмертное: «Сектор Газа – здесь не дожить до сорока…».

– Нам дожить, – улыбнулся Олег, целуя ее в блестящую макушку. – Нам точно дожить. У нас еще вся дискография впереди. С Рождеством!

*

Утро 8 января в гаражном кооперативе «Ядреный» наступило внезапно, как инспекция ГИБДД после праздников. Солнечный луч пробился сквозь щель в воротах и упал точно на пустую бутылку из-под червивки, создав на стене причудливый зайчик в форме гитары Fender Stratocaster.

Катя открыла один глаз и тут же зажмурилась.

– Олег, если ты сейчас скажешь «доброе утро», я запущу в тебя ключом на девятнадцать, – прохрипела она, нащупывая под косухой свою майку. – Утро добрым не бывает, оно бывает либо похмельным, либо «Сектором Газа». У нас комбо.

Олег сидел на канистре, пытаясь осознать, как его жизнь за сорок восемь часов превратилась из размеренного существования офисного планктона в сценарий клипа, за который Юрию Хою было бы не стыдно.

– Знаешь, – Олег посмотрел на свои руки, перепачканные мазутом и нежностью, – я только что понял смысл песни «Пора домой». Это не про армию. Это про состояние души, когда ты нашел свой окоп и свою медсестру.

Катя замерла с футболкой в руках. Она посмотрела на него – взъерошенного, с отпечатком гаечного ключа на щеке, но с глазами, в которых горел огонь, способный растопить лед на Чернавском мосту.

– Эк тебя торкнуло, Бульвар Фестивальный, – она мягко улыбнулась и, подойдя, села к нему на колени. – После таких слов можно тебя и с предками знакомить. Как говорится, пора домой. У мамы холодец еще точно остался, а у папы заготовлен тост за «того смелого парня, который рискнул связаться с моей пацанкой».

Олег рассмеялся, подхватил ее на руки и закружил по помещению. Он знал, что впереди – вся жизнь, полная хриплых песен, крепких напитков и самой сумасшедшей женщины в этом городе.

А над Воронежем, над его Левым и правым берегами, плыл колокольный звон, в который каким-то магическим образом вплелись бессмертные ноты «Сектора Газа». Год только начинался.

*

Подъезд родительской сталинки на Героев Стратосферы встретил их запахом жареного лука и праздничного настроения. Это самый центр Левого Берега, прямо у проходных авиазавода. Здесь прошло детство Кати, под гул турбин. Отец считал этот район «столицей», а все, что дальше – «глубоким замкадьем». Именно здесь в шкафу томился стратегический запас беленькой, к которому Катя в качестве подарка получила неограниченный доступ еще на свое 25-летие.

Олег, облаченный в одолженную косуху, которая была ему слегка велика в плечах, чувствовал себя рыцарем, вернувшимся из крестового похода на пивзавод.

Катя остановилась перед дверью, поправила на нем воротник и вдруг лукаво прищурилась:

– Слушай, Правый Берег. Папа у меня – человек старой закалки. Он на ВАСО сорок лет отпахал. Если спросит, что ты думаешь о творчестве позднего Хоя, отвечай: «Альбом «Восставший из ада» – это воронежский ответ группе Slayer». Понял?