Леонид Карпов – Девчонка с Сектора Газа: панк-рок-роман (страница 4)

*

Воронеж был чист и звонок в морозном воздухе. На Левобережном кладбище было на удивление многолюдно. Люди в косухах, пуховиках и даже в дорогих пальто стояли у памятника с гитарой. Кто-то тихо наигрывал «Туман», кто-то просто курил, глядя в серое небо.

– Здесь все свои, – сказала Катя и стянула парик – эту душную «каску» для мажоров – и хлопнула себя по лысине. – Слышь, Олег, чувствуешь? Мозги должны охлаждаться напрямую, без всяких там прокладок из волос.

Девушка подставила свою идеально гладкую голову ветру, дувшему со стороны водохранки. Потом подошла к надгробию, положила две гвоздики и… маленькую чекушку беленькой.

– С праздником, Юрич, – шепнула она. – Видишь, привела тебе нового адепта. Сопротивлялся долго, но «Лирика», самогон и кучерявые подмышки творят чудеса.

Она обернулась к Олегу и притянула его за ремень косухи, которую они «одолжили» у соседа по гаражу по дороге:

– Смотри, Олег. Здесь все по-настоящему. Без глянца, без фильтров. Только музыка, водка и любовь, которая пахнет бензином.

Она поцеловала его – прямо здесь, под звук расстроенной акустической гитары, и этот поцелуй был финальным аккордом их затянувшегося вступления.

– Поехали к водохранке, – сказала она. – Покажу кое-что.

Когда на горизонте показался Северный мост, Катя прибавила газу. И когда они вылетели на открытое пространство над водохранилищем, она вдруг отпустила обе руки от руля и победно вскинула их вверх, в небо, где над Воронежем разгоралось кроваво-красное солнце.

– Мы еще покатаемся, Олег! – кричала она в потоке ветра. – Мы еще такое отдубасим, что у Левого Берега дух захватит!

И Олег, зажмурившись от ветра и скорости, понял: он дома. В самом странном, шумном и настоящем доме на свете.

*

Они затормозили у самого берега водохранилища, там, где бетонные плиты уходили под серый, потрескавшийся лед. Катя заглушила мотор, и тишина после рева «Вальпургия» показалась оглушительной, как пауза между песнями на концерте.

– Приехали, – она спрыгнула с сиденья, потягиваясь всем телом так, что старая кожа ее тужурки аппетитно скрипнула. – Мое тайное место. Отсюда видно, как правый берег завидует Левому.

Она достала старый армейский термос, но когда открутила крышку, по округе поплыл вовсе не аромат цейлонского чая. Это был густой, сбивающий с ног запах горячего вина со специями, в котором плавали куски антоновки и, кажется, палочка корицы, украденная из кондитерской на проспекте Революции.

– Глинтвейн «Машмет-стайл», – подмигнула она. – Секретный ингредиент – щепотка жгучего перца и триста граммов «Пшеничной» для крепости духа.

Они уселись прямо на теплый капот мотоцикла. Катя пила из крышки, оставляя на губах капли багряного напитка. Она смотрела на Олега с вызовом, ее глаза в свете январского солнца стали прозрачными, как лед на водосбросе.

– Вот скажи мне, Правый Берег, – она вдруг стала серьезной, насколько может быть серьезной далеко не юная девчонка в рваных колготках поверх термобелья. – Ты ведь думал, что мы, фанаты Хоя, просто орем матом в подворотнях? А мы ведь про любовь поем. Про ту самую, которая «до гробовой доски» и «пока смерть не разлучит нас в отделении милиции».

Она придвинулась ближе, и Олег почувствовал, как от нее исходит жар – смесь адреналина, горячего вина и той первобытной женской силы, которая в Воронеже передается через поколение, от бабушек, варивших самогон, к внучкам, гонзающим на байках.

– Знаешь, какая моя любимая песня у Юры? – шепнула она, и ее пальцы, покрасневшие от холода, вдруг коснулись его ладони. – «Твой звонок». Потому что там есть слова: «Но я приду, ведь ты моя судьба!».

Она резко потянула его за воротник на себя. Поцелуй был со вкусом гвоздики, спирта и свободы. В нем было столько скрытого, пульсирующего эротизма, что Олегу показалось, будто лед под ними сейчас тронется, и они уплывут на льдине в сторону Шилово, распевая частушки.

Катя отстранилась на миллиметр, ее дыхание облачком пара таяло у него на губах.

– А теперь – главный тест, – она вытащила из кармана старый кнопочный телефон, который в современном мире выглядел как артефакт древней цивилизации. – У меня на рингтоне «Пора домой». Если сейчас кто-то позвонит и прервет нас – мы едем в ЗАГС. А если нет…

Она не договорила, потому что телефон в ее руке вдруг завибрировал и надрывным, надтреснутым динамиком выдал те самые аккорды: «Пора домой! Пора домой!».

Катя замерла, глядя на экран.

– Мама звонит, – хохотнула она, отбрасывая телефон в снег. – Видимо, опять холодца много наделали, девать некуда.

Она обхватила Олега ногами за талию, прижимая к металлу мотоцикла.

– Но мы не пойдем есть холодец, – прорычала она ему в самое ухо, и ее рука уверенно скользнула под его тужурку. – Мы сейчас устроим такой «Сектор Газа», что в Липецке окна задрожат.

И пока на дне термоса догорали остатки «Машмет-стайла», а из брошенного в снег телефона продолжал надрываться Юра Хой, Олег окончательно понял: этот год будет лучшим годом в его жизни. Потому что в Воронеже любовь – это не вздохи на скамейке. Это когда у тебя в крови 40 градусов, в плеере «Сектор», а напротив – девушка, способная завести мотоцикл и мужчину одним лишь взглядом.

*

Январская погода была такой, что границы между Левым Берегом и мистическим хутором окончательно стерлись. Катя сидела на мотоцикле и смотрела на пляшущие тени вокруг. Из колонок доносился гулкий, зимний хоррор – «Ночь перед Рождеством». Когда Хой заорал «Николай Угодник, защити!», Катя перекрестила лысую голову и глотнула «Машмет-стайла».

– Слышь, неофит, нах! Вот она – наша главная зимняя спецоперация! – Катя азартно скинула тужурку, и в свете фары ее «левобережные» заросли подмышками выглядели как тот самый темный лес, из которого воют упыри. – Юрич тут выдал не просто сказку по Гоголю, он спел про наш извечный путь к любимой бабе через ад и сугробы.

Она спрыгнула в снег и принялась мерить его шагами, азартно размахивая воображаемым обрезом:

– Ты посмотри, какой тут эротизм опасности! Пятнадцать верст по метели, обрез в тулупе, и черти, мать их ети, дышат в затылок… Это же чистый драйв, Олег! Сегодня люди заказывают такси через приложение, а Хой знал: чтобы обнять Гальку, надо сначала отстреляться от нечистой силы. Секс в этой песне – это награда за то, что ты не пал в сугроб и конь тебя вывез.

Катя хищно прищурилась, прикусив губу, и подошла к «Вальпургию», похлопав его по баку:

– «Коня на варок я загнал… сена чуть не стог». Это же про нас с тобой! Наш вороной – эта «Ява», и мы ей тоже даем «сена» в виде 92-го, чтобы она нас из любого тумана вывезла. Хой гениально соединил молитву и обрез. «Господи, помоги!» – и тут же бах из обоих стволов! Это и есть наш воронежский дзен: верить в чудо, но патроны держать сухими.

Она прижалась к Олегу, обдав его запахом холода и глинтвейна.

– «Доставай вино!» – она расхохоталась. – Настоящее Рождество – это когда ты прорвался сквозь мрак, обвел святой круг мелом вокруг гаража, чтобы никакие «черти» из администрации тебя не достали, и упал спать с той, ради которой гнал коня. Выпей, Олег! За Николая-угодника и за наш обрез! Пока мы мчимся вперед, никакие упыри нас не догонят.

*

Над водохранилищем сгущались сумерки 7 января, окрашивая лед в цвет спелой сливы. Катя хрипло, прерывисто вздохнула.

– Слушай, – она отстранилась, и ее зрачки были такими широкими, что в них, казалось, отражался весь Левый Берег с его заводами и тайнами. – Холодец подождет. У меня в гараже припрятана бутылка червивки, которую мы с пацанами закатали еще два года назад. Это уже не просто вино, это – философский камень.

Девушка ловко вскочила на подножку мотоцикла, и ее силуэт на фоне гаснущего неба выглядел как иллюстрация к запрещенному рок-альбому. В каждом ее движении была та самая «Ядрена вошь» – дикая, неукротимая грация девчонки с окраины, которая знает, что завтрашний день нужно брать штурмом.

– Садись, – скомандовала она, – держись крепче. Сейчас проверим, насколько прочен твой правый берег.

Они летели назад через промзону, где тени старых цехов ложились на дорогу, как клавиши гигантского пианино. Катя гнала «Вальпургия» так, будто за ними гнались все черти из песни «Ночь перед Рождеством». Олег прижимался к ней, чувствуя, как под кожей куртки перекатываются мышцы ее спины, и понимал, что этот ритм – 120 ударов в минуту и 100 километров в час – становится его собственным пульсом.

Гараж встретил их уютным запахом бензина и замерзшего железа. Катя не стала зажигать верхний свет, лишь щелкнула тумблером старой гирлянды, которая лениво мигала красным и зеленым.

– Садись на верстак, – бросила она, выуживая из недр стеллажа ту самую бутылку. – Здесь у меня алтарь.

Она подошла к нему, держа в одной руке червивку, а в другой – две помятые жестяные кружки. Между ними было так мало места, что Олег чувствовал жар, исходящий от ее бедер. Катя медленно, глядя ему прямо в глаза, зубами вытянула пробку. Этот звук – короткий, сочный «чпок» – в тишине гаража прозвучал как выстрел стартового пистолета.

– За тех, кто в «Секторе», – прошептала она, наливая темную, почти черную жидкость. – За своих, даже если они не воронежские, за последний оплот настоящей, «небритой» жизни в мире, который окончательно заигрался в стерильную виртуальность!