Леонид Карпов – Багиня. Росказы (страница 10)

Интеллигентский лоск сползал с него, как старая кожа со змеи. Пенсне съехало на кончик носа.

– Ты, милка, не три тряпкой-то зря, – зашипел он, когда официантка нагнулась прибраться. – Только размазываешь. Ты как Люська с Лиговки – та тоже, бывало, накинется, юбки задерет, а толку? Одно шморганье и сырость. Аграфена-то, та знала толк в консистенции. Придешь к ней, а она в одной сорочке, потная, как лошадь после пахоты, и глазами так – зырк! Мол, че встал, интеллигент вшивый, лезь на печь, пока не остыла. И ведь лезешь, потому как натура берет свое над всяким там Шопенгауэром.

Он смачно сплюнул в сторону.

– А нынешние-то? Тьфу! Прозрачные все, костлявые, как селедки в бочке. Ни за ляжку укусить, ни в грудях зарыться. Одна риторика да дамские романы. А ведь женщина, ежели по совести – это же чернозем! В нее падать надо, как в болото, чтоб из ушей лезло. Зинка, ты че застыла? Нагибайся ниже, не стесняйся, я ж вижу – у тебя под фартуком такой плацдарм для геополитики, что никакой Бонапарт не удержится. Давай, шуруй активнее, душа требует Грязного Дела, а не этих ваших латте-шматте...

Платон Пантелеймонович замолчал, тяжело дыша и глядя в лужу кофе так, будто видел в ней не отражение ламп, а дно самой глубокой и порочной пропасти человечества.

Мученица вежливости

Нынче, в наш просвещенный 19 век, в обществе принято считать, что если женщина улыбается – значит, ей весело. Если она кивает – значит, согласна. А если она говорит «приятно», то это и вовсе предел человеческого счастья, за которым следует только обморок от восторга.

На самом же деле, женское «приятно» – это такая тонкая, прозрачная перегородка между вежливым воспитанием и желанием немедленно ударить собеседника ридикюлем по голове.

Возьмем, к примеру, Катеньку. Катенька – душа кроткая, глазами хлопает так часто, что кажется, будто в комнате работает маленький вентилятор.

Приходит к ней некий господин Свистунов. Человек он молодой, но серьезный и обстоятельный, из тех, что пахнут хозяйственным мылом и непоколебимой уверенностью в собственной значимости.

– Катерина Николаевна! – гремит Свистунов, усаживаясь на хрупкий стул так, что тот жалобно вскрикивает. – Я к вам с новостью. Решил я, что вам просто необходимо прослушать мой новый трактат «О вреде избыточного кокетства в условиях средней полосы». Сорок восемь страниц. Убористым почерком.

Катенька бледнеет. Она-то надеялась, что он принес конфет. Или хотя бы сплетню про то, как генеральша Кукушкина свалилась с пролетки. Но нет – трактат.

– Это… приятно, – шепчет Катенька, и в этом «приятно» слышится звон разбивающихся надежд на интересный вечер.

Свистунов начинает читать. Читает он монотонно, как осенний дождь по жестяному корыту. На десятой странице Катенька начинает изучать трещинку на потолке. На двадцатой – она уже мысленно выдает себя замуж за индийского раджу и уезжает в Калькутту, где никто не умеет писать по-русски.

– Вам не скучно? – прерывается Свистунов, подозрительно глядя на ее застывшее лицо.

– Что вы! Это очень… приятно. Не более, конечно, но… захватывающе.

Вот это «не более» – величайшая женская находка. Оно как бы ставит забор. Мол, я еще не в экстазе, продолжайте, голубчик, мучьте меня дальше, я крепкая.

К тридцатой странице Катенька понимает, что если он не замолчит, она начнет грызть ножку стола. Но воспитание – эта страшная вещь, придуманная англичанами и классными дамами, – держит ее в тисках.

– Как вам пассаж о корсетах как символе морального упадка? – сияет Свистунов.

– Чрезвычайно приятно, – отвечает Катенька, чувствуя, как левый глаз начинает жить своей, независимой от трактата жизнью.

Когда, наконец, последняя страница шуршит в его руках, Свистунов встает, гордый, как завоеватель Галлии.

– Ну, я видел, как вы были тронуты. Ваше лицо… оно было почти белым от волнения.

– Да, – соглашается Катенька, сползая по креслу. – Это было… приятно.

Свистунов уходит, сияя калошами. А Катенька еще долго сидит в темноте, думая о том, что в аду, вероятно, нет ни сковородок, ни чертей. Там просто сидит бесконечный Свистунов и читает трактат.

И ты слушаешь его, вежливо улыбаешься и шепчешь синими губами:

– Приятно… Очень приятно… Не более…

*

На следующий день к Катеньке заглянула ее задушевная подруга, Лёля. Леля была женщиной решительной, носила шляпки, похожие на подбитых в полете птиц, и обладала редким даром перебивать собеседника еще до того, как тот открыл рот.

– Душа моя! – воскликнула Леля, едва не сбив вазу. – Слышала, у тебя вчера был Свистунов? Говорят, он читал тебе что-то бесконечное про корсеты и мораль. Ты, верно, в восторге?

Катенька, все еще не отошедшая от вчерашнего «удовольствия», слабо шевельнула пальцами.

– Видишь ли, Лелечка… Это было приятно. Не более.

Леля подозрительно прищурилась, поправляя крыло на шляпке.

– «Приятно»? Когда женщина говорит «приятно» с таким лицом, будто ей только что прищемили палец дверью, это означает катастрофу. Он что, не сделал тебе предложения?

– Боже упаси! – Катенька даже вздрогнула. – Он сделал мне сорок восемь страниц текста. И, кажется, намерен прийти сегодня, чтобы обсудить вторую часть – «О влиянии чепцов на вольнодумство».

Леля сочувственно вздохнула и вынула из ридикюля коробку монпансье.

– Бедная ты моя. Это же все оттого, что ты слишком хорошо воспитана. Вот я, когда ко мне пришел поручик Ржевский с гитарой и вознамерился петь романсы собственного сочинения в двенадцати частях, сразу сказала: «Поручик, это будет слишком приятно для моего слабого сердца. Я боюсь лишиться чувств на третьем куплете». И он ушел. Гордый! Думает, что он – стихийное бедствие.

– А я не могу, – покаялась Катенька. – Я сидела и кивала. А под конец даже сказала, что это «любопытно».

– «Любопытно»?! – Леля едва не подавилась конфетой. – Катя, ты погубила себя! «Любопытно» в нашем кругу – это прямой призыв к венчанию или, в крайнем случае, к чтению вслух всего собрания сочинений Тургенева.

В передней послышался знакомый, тяжелый топот. Стул в гостиной заранее вскрикнул, предчувствуя неизбежное.

– Катерина Николаевна! – прогремел голос Свистунова из коридора. – Я тут подумал, что вчерашнее наше чтение было лишь легкой закуской. Я принес дополнение! Приложения на шестидесяти листах с графиками!

Катенька посмотрела на Лелю взглядом утопающего.

– Иди, – шепнула Леля, подталкивая ее к дверям. – Иди, мученица. Но помни: если ты скажешь ему, что это «мило», я за себя не ручаюсь.

Катенька вошла в гостиную. Свистунов уже раскладывал на столе бумаги, похожие на счета из прачечной, только более зловещие.

– Ну-с, продолжим? – просиял он. – Вам ведь было вчера приятно?

Катенька набрала в легкие воздуха, посмотрела на его сияющие калоши и выдохнула:

– О, да… Это было… крайне… умеренно… приятно.

И мир не рухнул. Свистунов лишь на секунду задумался, не слишком ли «умеренно» звучит для такого шедевра, но, решив, что это такая форма светской сдержанности, начал читать.

А Леля в другой комнате со вздохом доедала монпансье, понимая, что Катенька потеряна для общества до самого ужина. Потому что женское «приятно» – это самый короткий путь в ад, вымощенный самыми благими и вежливыми намерениями.

*

На тридцать пятой странице приложений, когда Свистунов с упоением доказывал связь между крахмальными воротничками и ростом нигилизма, в Катеньке что-то надломилось. Это был тот самый момент, когда вежливость из добродетели превращается в способ самоубийства.

Она вдруг поняла: если она сейчас не прервет этот поток красноречия, то либо сойдет с ума, либо, что еще хуже, выйдет за Свистунова замуж просто из нежелания прерывать его монолог отказом.

– Знаете, Аркадий Павлович… – вдруг звонко перебила она, и Свистунов поперхнулся на слове «антропология». – Это все так… невыносимо приятно.

Свистунов замер. Слово «невыносимо» явно выбивалось из его стройной системы графиков.

– Невыносимо? – переспросил он, польщенно разглаживая усы. – Вы хотите сказать, что глубина моих мыслей…

– Я хочу сказать, – продолжала Катенька, чувствуя, как в ней просыпается бес, – что мой пульс поднялся до критической отметки. Доктор категорически запретил мне испытывать более пяти минут «приятного» в день. А у вас тут… целое море. Я чувствую, как у меня начинается воспаление мозга от избытка смыслов.

Свистунов испуганно захлопал папкой. Женские недуги были для него территорией таинственной и опасной, вроде Бермудского треугольника.

– Боже мой, Катерина Николаевна! Почему же вы молчали?

– Я не хотела вас огорчать, – кротко опустила глаза Катенька. – Но сейчас я чувствую, что если услышу еще один вывод о чепцах, я… я закричу по-французски. А это, вы знаете, верный признак нервной горячки.

В этот момент из соседней комнаты, как deus ex machina, выплыла Леля. Она уже успела надеть шляпку и напустить на себя вид профессиональной сиделки.

– Катя! Ты опять бледнеешь! – трагически воскликнула Леля. – Аркадий Павлович, как вы могли? Вы же довели ее до эстетического шока! Посмотрите на ее левое ухо – оно совершенно пунцовое от ваших силлогизмов!

Свистунов в панике вскочил, рассыпав листы с графиками.

– Я… я не хотел! Я думал, это доставляет удовольствие!

– Удовольствие такой силы убивает неокрепшие души! – отрезала Леля, выставляя его к дверям. – Идите, и ради всего святого, сожгите вторую часть. Или хотя бы спрячьте ее в сейф. Мир еще не готов к такой правде!