Леонид Карпов – Багиня. Росказы (страница 11)

Когда за Свистуновым захлопнулась дверь и в передней стих стук его калош, в гостиной воцарилась тишина. Катенька бессильно рухнула на диван.

– Жива? – лаконично спросила Леля.

– Кажется. Но у меня в ушах все еще шуршит бумага.

– Ну, теперь он к тебе месяца два не придет, – удовлетворенно заметила подруга. – Будет думать, что его интеллект – это холодное оружие, которое нужно держать в чехле.

Катенька вздохнула и посмотрела на оставленный на столе листок с графиком «Зависимость морали от длины шлейфа».

– Знаешь, Леля… А ведь это было по-своему… оригинально.

Леля замерла у зеркала, поправляя несчастную птицу на шляпке.

– Катя! Только не говори это слово! Стоит женщине сказать «оригинально», как мужчина тут же покупает обручальное кольцо.

– Нет-нет, – улыбнулась Катенька. – Это было просто… поучительно. Не более.

И они обе рассмеялись тем самым мелким, бисерным смешком, которым смеются женщины, когда им удается захлопнуть дверь перед носом целой вселенной, вооруженной трактатом о вреде кокетства.

*

Впрочем, триумф Катеньки был недолгим. Потому что в мире, как известно, на каждого Свистунова с его трактатом найдется своя тетушка с ее «искренним желанием добра».

Через неделю, когда Катенька уже начала забывать о графиках и чепцах, в ее гостиной возникла тетя Аделаида – женщина такого объема и авторитета, что мебель в ее присутствии старалась казаться меньше и незаметнее.

– Катенька! – протрубила тетушка вместо приветствия. – Я слышала, ты выставила Аркадия Павловича в состоянии умственного помешательства. Бедный юноша теперь уверен, что его мысли убивают дам наповал. Он ходит по Литейному с таким видом, будто он – тайный агент по уничтожению женского пола.

– Тетя, мне было просто… нездорово, – попыталась вставить Катенька.

– Глупости! – отмахнулась Аделаида. – Это все твое воспитание. Ты говоришь «приятно», когда надо говорить «скучно», и говоришь «не более», когда надо просто зевнуть во весь рот. От этого у мужчин случается запор воображения.

Тетушка уселась в то самое кресло, которое уже было напугано Свистуновым.

– Слушай меня. Чтобы больше не было этих ваших «приятно», я пригласила к тебе на завтрак своего племянника по мужу, Коко. Он не пишет трактатов. Он вообще ничего не пишет. Он даже счета читает с трудом.

Катенька зажмурилась. Коко был известен в городе тем, что умел шевелить ушами и в совершенстве знал родословную всех рысистых рысаков в радиусе ста верст.

– Но, тетя…

– Никаких «но»! С ним тебе будет не «приятно», а просто никак. А это, душа моя, и есть самый крепкий фундамент для семейной жизни. Никаких потрясений для пульса.

На следующее утро явился Коко. Он был круглый, румяный и пах конюшней и мятными лепешками. Весь завтрак он молча ел эклеры, изредка прерываясь, чтобы сообщить, что «сено нынче дорожает».

Катенька смотрела на него и чувствовала, как внутри нее наступает великая, ледяная пустыня. Это не было «приятно». Это было… пусто.

– Ну, как вам эклеры? – спросила она, просто чтобы убедиться, что он живой.

Коко дожевал, вытер губы салфеткой и сказал:

– Сносно.

Катенька вдруг почувствовала острый укол тоски по Свистунову. Тот хотя бы считал, что она способна понять графики.

– Знаете, Коко… – начала она.

– Знаю, – перебил он. – Тетка сказала, что вы нервная. Вы не волнуйтесь, я говорить не люблю. Я посижу часок и пойду.

И он сидел. Целый час. Смотрел на часы и жевал лепешку. А Катенька сидела напротив, и в голове ее сама собой сложилась фраза, которую она никогда не произнесет вслух:

«Господи! Да пошли мне сорок восемь страниц о корсетах! Дай мне хоть каплю того мучительного "приятно", только бы не это вечное, сытое "сносно"!»

*

К вечеру того же дня Катенька поняла, что тишина – это не всегда покой. Иногда тишина – это просто отсутствие признаков жизни, как в антикварной лавке, где все красиво, но пахнет пылью и безнадежностью.

Она сидела у окна и смотрела, как по улице проплывают прохожие. И вдруг – сердце ее екнуло – она увидела знакомый силуэт. Это был Свистунов. Он шел по другой стороне улицы, прижимая к груди какой-то новый, пухлый сверток, и вид у него был такой, будто он несет не бумаги, а как минимум динамит.

Катенька, сама от себя не ожидая, выбежала на балкон.

– Аркадий Павлович! – крикнула она, забыв про «нервную горячку» и предписания доктора.

Свистунов вздрогнул, выронил одну страницу (она плавно, как подбитая чайка, опустилась в лужу) и поднял голову. В его глазах читался ужас пополам с надеждой.

– Катерина Николаевна! Я… я тут мимо… Я просто хотел оставить это у швейцара. Это дополнение к приложению. Про генезис кружевных зонтиков. Но я уйду! Я не хочу вашего обморока!

– Заходите! – крикнула Катенька. – Доктор разрешил! Он сказал, что без интеллектуальных упражнений мой мозг начнет атрофироваться!

Через три минуты Свистунов уже сидел на своем привычном, скрипучем стуле. Он был так счастлив, что даже забыл снять одну калошу.

– Вы знаете, – задыхаясь, начал он, – я тут вывел теорию, что зонтик – это не просто защита от дождя, это попытка человека отгородиться от божественного провидения…

Катенька слушала. Она слушала про зонтики, про провидение, про продольные нити и поперечные смыслы. И ей было… нет, не приятно. Ей было почти физически больно от этого нагромождения слов.

В дверях появилась Леля. Она увидела эту идиллию, закатила глаза и беззвучно прошептала: «Ты сошла с ума».

Катенька в ответ едва заметно улыбнулась и одними губами ответила: «Зато не "сносно"».

В конце концов, жизнь человеческая состоит из того, что мы выбираем, каким именно способом нам удобнее скучать. Одни предпочитают скучать в тишине, другие – под грохот чужих мыслей.

Свистунов закончил вступление и с надеждой посмотрел на нее:

– Ну как? Не слишком ли это… радикально?

Катенька вздохнула, поправила локон и произнесла ту самую фразу, которая в женском лексиконе заменяет и признание в любви, и смертный приговор одновременно:

– Это было… упоительно. Но, пожалуйста, Аркадий Павлович, давайте сегодня ограничимся только введением. Нам ведь нужно оставить место для завтрашнего восторга?

Свистунов просиял. Он понял, что его не просто терпят – его дозируют, как драгоценное лекарство.

А на тумбочке в прихожей так и осталась лежать мятная лепешка, забытая Коко. Она засохла и стала твердой, как камень. Точно такой же, какой стала бы жизнь Катеньки, если бы она вдруг решила, что «приятно» – это предел ее мечтаний.

На этом мы оставим нашу героиню. Она все еще слушает про зонтики, Леля все еще крутит пальцем у виска, а мир продолжает вращаться, нимало не заботясь о том, приятно ему от этого или нет.

Красота, рожденная из текста

Женщина по имени Семантика (или просто Сема) возникла в полицейском участке как ошибка в протоколе.

– Фамилия, имя? – буркнул дежурный, не поднимая глаз от клавиатуры.

– Я – сумма ваших предикатов, – ответила она.

Дежурный напечатал: «Женщина, на вид 30 лет, рост средний, одежда обычная».

Семантика охнула. Ее роскошное платье, только что мерцавшее парчой метафор, мгновенно превратилось в серый дождевик из масс-маркета. Кожа потускнела, губы слиплись в тонкую линию. Она стала банальной.

– Слышь, гражданка, не умничай. Документы есть? – Сержант посмотрел на нее. В его глазах она была просто «подозрительной личностью».

В этот момент в участок ввалился пьяный филолог, задержанный за дебош в библиотеке. Он взглянул на женщину в сером дождевике и замер. В его хмельном мозгу зашевелились пласты забытой латыни и обрывки Пруста.

– Боже мой... – прошептал он. – Вы же не просто женщина. Вы – эссенция невыразимого, хиазм плоти и логоса, застрявший в липкой паутине канцелярщины!

Семантика вздрогнула. Серый дождевик пошел трещинами, сквозь которые ударил нестерпимый свет. Ее пальцы удлинились, превратившись в изящные перья, а голос обрел тембр церковного органа.

– Продолжай, – приказала она, и ее слова заполнили комнату запахом старого пергамента.

– Вы – палимпсест! – вопил филолог, пока его тащили в камеру. – Вы – трансцендентная роза, расцветшая в навозе быта!

Она росла. Ее голова уперлась в дешевый навесной потолок, и плиты посыпались вниз, превращаясь в конфетти из цитат. Полицейские схватились за табельное оружие, но пули, вылетая из стволов, трансформировались в точки и запятые, бессильно оседая на ее сияющей коже.