Леонид Карпов – Багиня. Росказы (страница 9)
Сервис «Отслеживание посылки»
Мобильное приложение «Черепахи» – самое честное в мире. Вместо карты с движущейся машинкой там просто картинка спящего кота и надпись:
«Ваша посылка в безопасности. Она никуда не движется. И вы не дергайтесь».
Финал истории
Сервиз бабушка все же получила. Через три года. К коробке была приложена записка:
«Извините за спешку, курьер случайно наступил на скейтборд и невольно развил скорость 5 км/ч. Мы проведем с ним воспитательную беседу о вреде суеты. С уважением, Ваша "Черепаха"».
Зато чашки за это время покрылись такой благородной патиной, что бабушка перепродала их в музей как «посуду эпохи раннего пластика». Так что, если вы никуда не торопитесь (совсем никуда, даже в этой жизни), выбирайте «Черепаху»!
Она была в Париже и Эфиопии одновременно
Ее зовут Ариадна, но это имя – лишь эхо, которое она шепчет самой себе в 4302 горла одновременно. Она не «мы». Она – абсолютно одинокое «я», чьи нервные окончания растянуты по всем часовым поясам планеты.
В 6:00 по Гринвичу Ариадна открывает глаза. В Лондоне она чувствует холодную влажность простыней, в Дели – сухую пыль на губах, а в Сиднее – соль океана на коже. Это не многоголосие, это один поток мыслей.
Она чистит зубы в Мехико, и в этот же миг ее «я» в Осло ощущает привкус мятной пасты, хотя там она всего лишь пьет горький кофе. Это странное чувство – быть везде и нигде конкретно. Она – самая большая женщина в мире, чье тело занимает пять континентов, но чье сердце всегда бьется в пустоте.
Сегодня у Ариадны важный день. Она решила совершить то, что называет «Синхронным Жестом».
Париж, 19:00. Одна из ее ипостасей – изящная женщина в черном платье – сидит в ресторане с видом на Эйфелеву башню. Напротив нее Виктор, который верит, что влюблен.
Эфиопия, полдень. Другая Ариадна, изможденная и слабая, сидит в тени сухого дерева. Она чувствует вкус фуа-гра, которое ест парижанка, и этот контраст причиняет ей физическую боль.
Токио, полночь. Третья Ариадна дописывает последнюю главу диссертации о квантовой запутанности. Она – мозг этой операции, ее логический центр.
Мужчина в Париже берет ее за руку.
– Ты какая-то отстраненная, – говорит он.
Ариадна улыбается ему тремя тысячами ртов. В Токио она ставит финальную точку. В Эфиопии она закрывает глаза, чтобы переждать приступ голода.
– Я просто думаю о том, как трудно быть собой, когда тебя так много, – отвечает она в Париже.
Внезапно она решает показать миру свою красоту. Это не улей, подчиняющийся королеве. Это балерина, чьи руки находятся в разных странах.
По всему миру 4302 женщины одновременно встают. В торговых центрах, в офисах, на грязных улицах трущоб и в стерильных лабораториях. Они начинают двигаться в едином ритме. Это не флешмоб. Это одно существо потягивается после долгого сна.
В Париже она роняет бокал. В Токио она опрокидывает стул. В Эфиопии она находит в себе силы подняться. Движение ее пальца в Бразилии откликается наклоном головы в Канаде. Это идеальная геометрия: если соединить все точки ее присутствия на карте, получится сложнейший узор, который виден только из космоса.
Мужчина в Париже в ужасе смотрит, как она танцует – странно, ломано, будто ее тело подчиняется законам физики другого измерения. Она не видит его. Она видит закат в Марокко и рассвет на Камчатке одновременно.
– Почему ты плачешь? – спрашивает Виктор.
Она плачет в Париже, потому что в этот момент в маленькой хижине в горах Непала одна из ее «частей» только что умерла от старости. Ариадна почувствовала, как одна из ее 4302 ламп погасла. Она стала на одну женщину меньше. На одну искру тише.
Она – Коллективный Разум Одиночества. У нее есть тысячи рук, чтобы обнять мир, но нет никого, кто мог бы обнять ее целиком. Ведь для любого человека она – лишь одна женщина, а для самой себя – рассеянный по планете туман.
Она допивает вино в Париже, чувствуя, как в Эфиопии ее тело наконец получает глоток воды. Жизнь продолжается. Танец не окончен.
В Токио Ариадна нажимает кнопку «Отправить». Диссертация улетает на сервер университета, но для нее это не просто текст. Это зашифрованная инструкция для самой себя.
В этот момент в Париже ее спутник, напуганный странным танцем, пытается вызвать официанта. Он видит перед собой женщину, чей взгляд расфокусирован, будто она смотрит сквозь него на обратную сторону Луны.
– Слушай, тебе плохо? Давай я вызову такси, – Виктор тянется к ее плечу.
Но Ариадна в Париже перехватывает его руку. Ее хватка стальная, хотя она выглядит хрупкой. В это же мгновение в Токио она резко встает из-за стола, а в Эфиопии – выпрямляет спину, несмотря на дикую слабость.
– Сейчас, Виктор, – говорит она голосом, который звучит странно резонирующим, будто в нем слышны обертоны тысяч других голосов. – Сейчас я впервые соберусь.
В диссертации, которую она только что отправила, доказано: сознание, разделенное в пространстве, может создать «точку сборки» через общее эмоциональное потрясение. Она решила проверить это на практике.
По всему миру 4301 женщина замирает. Ариадна чувствует этот «пробел» в своей душе как выбитый зуб. Минуту назад их было на одну больше, но теперь в непальской хижине остался лишь пустой сосуд, а ее общее «я» стало чуть меньше, чуть тише. Но именно эта боль от потери заставляет оставшиеся тела сплотиться еще сильнее.
В метро Нью-Йорка Ариадна-кассир закрывает окошко. В Берлине Ариадна-скрипачка опускает смычок посреди пассажа. В Эфиопии она глубоко вдыхает сухой воздух.
Это физически больно. Представьте, что вашу душу, растянутую как тонкая резина по всему земному шару, начинают резко стягивать в одну точку. В Париж. В этот маленький ресторан.
Виктор видит, как лицо женщины перед ним начинает меняться. Нет, черты те же, но плотность ее присутствия становится невыносимой. Воздух вокруг нее вибрирует и нагревается. Свет ламп в ресторане тускнеет, потому что энергия вокруг Ариадны начинает поглощать электричество.
На одну секунду – всего на одну бесконечную секунду – Ариадна перестает быть «рассеянным туманом». Все их сознания схлопываются в тело той, что сидит в Париже.
Она открывает глаза. В них больше нет пустоты. В них – накопленная мудрость Токио, страдание Эфиопии, ярость Рио-де-Жанейро и ледяное спокойствие Осло. Она смотрит на Виктора, и тот вскрикивает, закрывая лицо руками – его мозг не может выдержать интенсивности этого взгляда. Она видит молекулы воздуха, она слышит шепот звезд, она чувствует каждый атом своего огромного, разбросанного тела как единый, монолитный кулак.
– Я здесь, – шепчет она. И этот шепот выбивает стекла в радиусе трех метров.
Через мгновение все кончается. Связь растягивается обратно. Ариадна в Эфиопии падает на песок, обессиленная. Ариадна в Токио сползает по стене лаборатории.
В Париже она снова просто женщина в черном платье. Она берет салфетку и вытирает кровь, выступившую из носа.
– Ты... кто ты? – заикается Виктор, оглядывая разбитые бокалы и испуганных посетителей.
Ариадна грустно улыбается. Она снова одинока. Снова разделена. Снова чувствует, как в Сиднее у нее чешется колено, а в Лондоне болит голова.
– Я – самая большая толпа на этой планете, Виктор. И мне очень хочется спать. Сразу в четырех тысячах кроватей.
Она встает и уходит, оставляя его с чеком и ощущением, что перед ним не женщина и не рой. Это было нечто третье, для чего в человеческих языках еще не придумали существительного.
Платон Похотливый
Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», подпирая подбородок тонкими пальцами пианиста, не знавшего рояля. Его пенсне отражало осенний петербургский сплин, а в голове громоздились конструкции столь же величественные, сколь и бесполезные. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации.
«Мир, – думал он, поправляя галстук-самовяз, – есть лишь проекция идеи, как учил нас великий афинянин. Посмотрите на этот туман: он клубится, словно сомнения в душе молодого Вертера, скрывая очертания реальности за вуалью метафизического томления. Погода нынче глубоко экзистенциальна. В ней чувствуется дыхание вечности и легкий холодок неизбежной энтропии».
В этот момент за соседним столиком случилось событие, пошатнувшее основы мироздания: грузная официантка Зинаида, не рассчитав траекторию, с грохотом уронила поднос с кофейником. Коричневая жижа растеклась по кафельному полу, напоминая очертаниями карту Африки или пятно Роршаха.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взор, еще секунду назад блуждавший в эмпиреях, хищно сфокусировался на луже.
– Ха! – воскликнул он, обращаясь к испуганной Зинаиде. – Вы видите это, милейшая? Это же квинтэссенция хаоса! Вот так и в мировой политике: одно неловкое движение, и хрупкий баланс сил летит в тартарары. Но всмотритесь глубже в эту вязкую субстанцию. Она ведь теплая, не правда ли? Она растекается, ищет щели, проникает в самое нутро этого заведения.
Он подался вперед, и его голос приобрел странную, дребезжащую вязкость.
– Это же как природа человеческая. Мы все о духе, о Парфенонах, а на деле – все та же жижа. Вот вы, Зиночка, уронили кофейник, и я сразу вспомнил вдову Аграфену Кузьминичну. У той тоже вечно все из рук валилось, когда она до ликера дорывалась. А какая была баба! Телеса – во! – Платон Пантелеймонович показал в воздухе нечто необъятное. – Как этот самый кофе: горячая, липкая и пахнет так, что в носу свербит.