Леонид Каневский – Совсем другая история… Автобиография (страница 3)
Родители были людьми исключительно гостеприимными, их дни рождения всегда отмечались с размахом, собирался полный дом гостей. Из Грузии часто приезжали знакомые, с которыми папа был связан по работе. Привозили вино, разные вкусности, которые в Киеве были редкостью, – мандарины, чурчхелу, какие-то специи, которые наполняли квартиру незнакомыми ароматами. Дружеские посиделки, шумные пирушки – на это уходила почти вся папина зарплата – были для нас, детей, чем-то абсолютно естественным. На них царила очень светлая, искренняя атмосфера. Люди тогда умели радоваться жизни, несмотря на трудное послевоенное время, а ещё были невероятно изобретательны, чтобы делиться этой радостью, добывая её «из того, что было». Помню, однажды справляли Новый год в доме дяди Толи – нашего двоюродного дяди Анатолия Давыдовича Каневского, артиста Театра Франко. Мы отправились всей семьёй к нему в коммуналку, вошли – и ахнули: посреди комнаты стояла громадная, под потолок, ёлка, украшенная хвостами селёдки и «мерзавчиками» – маленькими, граммов по пятьдесят, бутылочками водки.
Фотопробы к сыгранным и не сыгранным ролям
Всё детство мы проводили во дворе. Наш был проходной, через него можно было попасть во двор соседнего дома, где мы и играли. Высоченная стена отделяла его от особняка Михаила Сергеевича Гречухи, Председателя Президиума Верховного совета Украины. Особняк охраняла милиция. Помню, мы как-то гоняли в футбол и мяч перелетел за эту стену. Было непонятно, что делать, никто не решался подойти к воротам. Вдруг они сами открылись, оттуда вышел пузатый охранник: «Аккуратней, аккуратнее играйте. Вы что, не знаете, кто здесь живёт?» Мяч он нам отдал, но какой-то детский страх в нас поселился: рядом с грозной стеной мы после этого случая играли более осмотрительно.
Вокруг лежали два прекрасных парка, Первомайский и Мариинский. В них всегда кипела жизнь разных поколений: пенсионеры прогуливались, молодёжь назначала свидания. У меня тогда был друг по имени Эдик Рыбальчик – потом он окончил Киевский университет, стал журналистом. К сожалению, рано умер. Однажды мы с ним гуляем в этом парке, бродим туда-сюда по аллеям, и Эдик говорит: «Слушай, я совершенно не знаю еврейских ругательств. Давай-ка, научи меня». Я и начинаю: «А шварц квитл золст ду хобн» («Ты должен иметь чёрный билет»), – то, что в детстве слышал дома от бабушки с дедушкой. На скамейке, мимо которой мы идём, сидит еврейского вида дедушка. Эдик громко повторяет за мной, я снова его учу: «А шварц квитл…» И тут старик говорит: «На твою голову, пацан, на твою голову». Так я усвоил важный жизненный урок: ты никогда не знаешь, кто находится рядом, кто понимает твою даже самую зашифрованную речь. Забавно, что похожая история произошла с нами в Израиле много лет спустя. Мы с женой вышли из поликлиники, и я обнаружил, что наша машина на стоянке заблокирована – чей-то автомобиль перекрывает выезд. Говорю в сердцах: «Что за идиот так паркуется?!» И вдруг мы слышим сзади на чистом русском языке: «Ну почему же сразу „идиот“? Я сейчас переставлю машину, извините».
В парках весной зацветали каштаны, а на нашей Левашовской – целая липовая аллея невероятной красоты, я подобной нигде никогда потом не видел. Цвели потрясающие столетние деревья, ими хотелось любоваться бесконечно. А запах, которым наполнялся окружающий воздух! Казалось, его можно пить. Когда липы осыпались, тротуары покрывал ковёр из мелких жёлтых цветочков – уже совсем другая красота, но по-прежнему любимая и неповторимая.
Летом мы снимали дачу, чаще всего в Святошине, это один из первых дачных районов Киева ещё с XIX века. Дачи там были самые разные – от скромных мазанок до настоящих дворцов в несколько этажей, с просторными верандами, с большими участками, на которых росли многолетние дубы и сосны. Иногда дачу снимали в Ирпене, тоже типичном дачном пригороде. Там имелась железнодорожная станция, добираться из города было удобно. Речка Ирпень, приток Днепра, текла прямо через посёлок. Помню хороший пляж с чистым песком, лодочную станцию, лавки, где продавали кефир и мороженое. Иногда вместо дачного лета с семьёй меня отправляли в пионерский лагерь. Пребывание там я помню смутно, но отвращение к этой форме отдыха осталось во мне надолго.
Такие разные школы
До 1954 года в Советском Союзе действовала система раздельного обучения мальчиков и девочек. Считалось, что разделение способствует повышению эффективности учебного процесса: мол, если учитывать физиологические и психологические особенности мальчиков и девочек, повысится качество усвоения знаний, улучшится дисциплина, а главное, снизится опасность не всегда здоровых отношений между полами. При этом мужские школы часто лучше финансировались: мальчикам полагалось больше лабораторных и практических занятий, потому что стране нужны инженеры, учёные и строители. Сегодня такой сексистский подход вряд ли заслужил бы одобрение, но тогда эта система продержалась больше десяти лет.
Я пошёл в школу в 1946 году. Определили меня в 147-ю мужскую: старое четырёхэтажное здание над крутым спуском, ведущим к Бессарабке. Был я тогда упитанным неповоротливым пацаном в «бобочке» – короткой куртке, сшитой из разных кусков ткани. В школе почти сразу случился конфликт: грузинский мальчик, сын чистильщика обуви, бросил мне в лицо слово «жидёнок». Первая моя учительница Валентина Павловна – высокая, худая, всегда одетая в коричневый, толстой вязки свитер под горло, – поставила меня лицом к классу, обняла, прижала к своим коленям и устроила обидчику настоящий разнос: «Чтобы никогда ничего подобного по поводу национальности слышно не было!» До сих пор помню, как стою в кольце её крепких рук и чувствую себя под надёжной защитой. Я столкнулся с подобным впервые, и конечно, мою детскую психику это слегка травмировало. Семья ведь у нас была совсем не еврейская – скорее, советская. Да, бабушка с дедушкой говорили на идиш, да, мама с папой язык тоже понимали, но вместе с тем мы отмечали и русскую Пасху, и еврейскую, и Первомай. На Песах в доме появлялась маца, на Первое мая шли на демонстрацию – и то и другое радовало, создавало праздничное настроение.
Когда я был классе в четвёртом, произошел такой случай. В нашем доме часто бывали близкие друзья брата Шурика – Юра Шостак и Толя Дубинский. Как-то говорю при них: «Эх, как же неохота завтра в школу». Юра говорит: «Делов-то! Скажи, что болит правый бок. Когда на него станут нажимать, ты сразу: „Ой-ой-ой!“ Все напугаются – аппендицит! – и оставят тебя дома». Идея мне понравилась, я решил попробовать. Утром следующего дня начинаю рыдать: «Ой-ой-ой, болит!» – и показываю на правый бок. Мама нажимает, я взвываю: «Больно! Больно!!!» Меня действительно оставляют дома. Но я плохо знал своих родителей: мама тут же начинает обзванивать знакомых врачей, находит Александра Лазаревича Пхакадзе – лучшего хирурга, специалиста именно по аппендициту, и… я попадаю в больницу. Меня, здорового пацана, переодевают в казённую пижаму и везут на каталке в операционную. Прекрасно помню свои ощущения: «Что за идиотизм? Почему? На самом деле я же совершенно здоров!» Но отступать было некуда, признаться я так и не решился. Положили меня на стол, прооперировали. Вырезали аппендикс – нормальный, не воспалённый. Никаким острым аппендицитом там, разумеется, и не пахло.
В 1954 году раздельное обучение отменили – признали неэффективным. Мужские и женские школы объединили, учеников начали «тасовать». Директор нашей школы по фамилии Урилов, видимо большой «любитель» евреев, отправил меня и моего одноклассника Ролку, Ролана Спивака, в 78-ю женскую школу. Располагалась она на улице Энгельса, недалеко от моего дома. Школа интересная, с историей. Первым её директором с момента основания в 1938 году была Вера Иосифовна Гатти, дочь русской и итальянца, персонаж удивительный и героический. Во время Октябрьской революции Вера Гатти окончила курсы медицинских сестёр, участвовала в Гражданской войне в рядах Красной Армии. С началом Великой Отечественной добровольно ушла на фронт, работала в госпитале, попала в плен. Из плена ей удалось бежать, она вернулась в оккупированный Киев и активно включилась в подпольную борьбу с фашистами в партизанском отряде, а в 1943 году погибла в бою. В 1944 году школа, которой до войны руководила Вера Гатти, стала женской, а новым её директором – Анна Васильевна Семенцова, при ней уже учился я.
Перейдя в бывшую женскую школу, мы с Ролкой оказались в «цветнике»: два мальчика в полностью девичьем классе. В результате я был директору прежней школы благодарен – в новой я по-настоящему кайфовал. Меня избрали председателем учкома – ученического комитета, и я активно включился в организационную работу. К примеру, забирал девчонок с уроков на сбор металлолома и макулатуры. Эта традиция в советских школах родилась сразу после Великой Отечественной войны и стала частью государственной политики по экономии и рациональному использованию ресурсов. Мы собирали железный лом: трубы, проволоку, любые металлические отходы, которые подворачивались под руку дома или на соседних стройках. Собирали макулатуру: клянчили у родителей и соседей старые газеты и журналы. Дело это было по-настоящему массовое, шли соревнования между классами, между школами. Идея использовать подростков для сбора вторсырья была, конечно, выгодна государству со всех сторон: тут тебе и помощь промышленности, и массовый бесплатный труд, и формирование в молодом поколении сознательного отношения к ресурсам. Дело считалось полезным не только для экономики, но и для воспитания: мы знали, что деньги, вырученные от сдачи металла, поступают в бюджет школы, а лучших сборщиков награждали призами и грамотами.