Леонид Каневский – Совсем другая история… Автобиография (страница 5)
Спустя какое-то время – я был уже, можно сказать, «качок» – пришлось использовать полученные навыки на практике. Мы гуляли небольшой компанией, как вдруг навстречу вышла компания Игоря – того самого хулигана, стычка с которым фактически привела меня в спорт. Слово за слово, началась потасовка. Я повалил Игоря на землю и не без удовольствия воспроизвёл ту мизансцену, где в роли поверженного был я: прижал его коленками и грозно спросил: «Помнишь?»
Борьба «прибила» мой рост, мне говорили: «Ты больше не растёшь, потому что таскаешь тяжести». Верить этому я не верил, но в девятом классе решил попробовать ещё какой-то вид спорта – занялся греблей в клубе «Буревестник». Сначала на «восьмёрке», потом пересел на распашную «двойку». Что забавно, оказался в паре с однофамильцем, Валерой Каневским. Всё лето проходило в тренировках на Днепре. Зимой река замерзала, – хорошо помню, что зимы моего детства были намного холоднее нынешних, – и мы переходили тренироваться в бассейн. Там был гребной тренажёр: закреплённые лодки, на которых отрабатывалась работа вёслами. Греблю я очень любил.
Юный динамовец. Академическая гребля. Середина 1950-х, 9-10 класс
Подступая к поступлению
В июне 1956 года в Киев приехал на гастроли Московский театр Вахтангова. Я в это время как раз сдавал выпускные экзамены. Главный администратор театра Борис Петрович Островский был приятелем моей тёти Софы. Она договорилась, чтобы мне устроили прослушивание. Это было, конечно, невероятной удачей, в Театре Леси Украинки меня слушали выдающиеся театральные деятели: Вера Константиновна Львова – будущий руководитель моего курса, Владимир Абрамович Этуш – мой будущий педагог и Владимир Георгиевич Шлезингер – тоже мой будущий педагог и большой друг.
Личности эти были поистине легендарными.
Фото со школьного выпускного вечера
Вера Львова – настоящая её фамилия была Лизерсон – поступила в студию Вахтангова в революционном 1917 году. Ходили слухи, что она изменила в паспорте год своего рождения, «помолодев» на пять лет. Когда студия стала театром, служила там с мужем, Леонидом Шихматовым. Жили они в доме, построенном для работников Театра Вахтангова в Большом Лёвшинском переулке. Вера Константиновна преподавала в Щукинском училище – с начала 1920-х годов вела с мужем общий курс. Среди их учеников – звёзды театра: Михаил Ульянов, Юлия Борисова, Александр Ширвиндт, Людмила Чурсина, Леонид Филатов, Нина Русланова, Анастасия Вертинская, Александр Кайдановский, Иван Дыховичный, Ролан Быков – наверняка я вспомнил ещё не всех.
Вера Константиновна Львова. Фото предоставлено Музеем театра имени Евгения Вахтангова
Владимир Георгиевич Шлезингер – фигура не менее выдающаяся. Он сам тоже окончил Щукинское, учился на курсе Цецилии Мансуровой, а потом стал преподавать, заведовал кафедрой актёрского мастерства. Шлезингер был одним из самых популярных театральных режиссёров Советского Союза, ведущим режиссёром Театра Вахтангова в период расцвета. Ставил спектакли и сам выходил на сцену, на его «Принцессу Турандот» и «Мещанина во дворянстве» ломилась вся Москва. Наши отношения со временем переросли в настоящую дружбу, и уход Шлезингера – он умер совсем молодым, в 63 года – стал для меня большим горем.
Владимир Георгиевич Шлезингер. Фото предоставлено Музеем театра имени Евгения Вахтангова
Владимир Этуш – третий из тех, кто вершил мою судьбу в тот июньский день, тоже один из столпов советской театральной сцены. Еще один «щукинец», в 1941 году он ушел 19-летним добровольцем на фронт. Героически сражался, был тяжело ранен. Вернулся в Щукинское, после окончания был зачислен в труппу Вахтанговского театра, блистал на сцене много лет. Когда Этуш появился на экране – у него были великолепные комедийные роли в картинах «Кавказская пленница», «12 стульев», «Иван Васильевич меняет профессию», – он стал настоящим любимцем зрителей. Вот перед какими выдающимися личностями я, 17-летний, стоял в театре Леси Украинки.
Владимир Абрамович Этуш
Выбрать текст для того судьбоносного прослушивания мне помогал дядя Толя, Анатолий Каневский, артист Театра Ивана Франко: посоветовал читать монолог Городничего из «Ревизора». Мог ли я тогда подумать, что спустя пятьдесят с лишним лет Сергей Голомазов, художественный руководитель Театра на Малой Бронной позвонит мне с предложением сыграть Городничего, и я выйду на московскую сцену с тем же великим гоголевским текстом?! Конечно, не мог.
Этуш, Львова и Шлезингер послушали меня и сказали: «Сдавай документы прямо на третий тур». Не считаю, что это произошло, как сегодня сказали бы, по блату. Никто из них не был близким другом нашей семьи, никто не пытался меня пропихнуть в артисты – видимо, эти люди просто почувствовали, что я действительно могу состояться в профессии.
Свершилось!
К выпускному вечеру мне пошили коверкотовый костюм, что тогда, в 50-х годах прошлого века, считалось особенным шиком. Коверкот – это плотная, довольно тяжёлая ткань, пестроватая на вид и слегка шершавая на ощупь. Её ценили за прочность и за то, что она почти не мнётся. По этим же причинам костюм на мне сидел вроде бы хорошо, но слегка стоял колом, подчёркивая и без того накачанные борьбой плечи. В этом роскошном, как мне казалось, наряде мама и повезла меня в Москву.
Ехали мы на поезде, дорога занимала почти весь день – часов двенадцать, а то и четырнадцать. Для меня это была первая большая поездка, не считая летних визитов на Кавказ к родне. Жмеринка, Винница, Смоленск, Вязьма – за окнами плыли города и посёлки. На перронах бабушки продавали горячую картошку и пирожки, солёные огурцы и ягоды, проводница разносила чай в гранёных стаканах с подстаканниками – в общем, все детали железнодорожных путешествий были на месте. Но я думал только об одном: впереди Москва и профессия мечты. Были ли у меня сомнения – вдруг не поступлю, вдруг не примут? Пожалуй, не было: какое-то шестое чувство говорило, что мечта моя сбудется.
Я ходил по театральным училищам, узнавал, когда где будут просмотры, – абитуриенты обычно показывались во все вузы сразу. Был и в школе-студии МХАТ, и в ГИТИСе, и в Щепкинском училище, но больше всего, конечно, хотел в Щукинское. Приёмную комиссию возглавлял Борис Евгеньевич Захава – режиссёр, актёр, педагог, теоретик театра. Режиссурой он начал заниматься под руководством самого Вахтангова, а с 1925 года и до конца жизни служил ректором театральной школы, которая потом превратилась в наше знаменитое училище. Захава посмотрел на меня долгим взглядом и спросил: «Молодой человек, сколько вам лет?» – «Семнадцать». Комиссия буквально грохнула от смеха: костюм с широкими плечами, тщательно взбитый кок на голове, пробивающиеся усики – мне можно было легко дать минимум лет двадцать пять. Читал я всё тот же монолог Городничего, плюс остросоциальное, как сегодня бы сказали, стихотворение Пушкина «Клеветникам»: «О чём шумите вы, народные витии, зачем анафемой грозите вы России?», и басню Крылова «Тришкин кафтан» – выбрал короткую, чтобы долго не учить. Меня благополучно приняли, и началась новая прекрасная жизнь.
Сообщение о том, что я поступил в Щукинское училище, родители приняли как данность. Мама радовалась, что моя мечта сбылась, папа был настроен более скептически: до последнего момента он не терял надежды, что я пойду по его стопам – овощи-фрукты, сады-огороды. Только когда папин друг, живущий в Москве, попал на какой-то из моих показов в училище и стал нахваливать увиденное, отец начал понемножку мною гордиться.
Открытка с моим портретом, которую я отправил родителям. Надпись: «Здравствуйте! Это – я, ваш сын!»
Жизнь московская
Единственным, против чего мама категорически возражала, было жильё: «Общежитие? Ни за что! Будем снимать». Она поселила меня в огромной коммунальной квартире на Гоголевском бульваре – увидела на столбе объявление «сдаётся угол». Эти слова означали, что предлагается жить вместе с хозяином, буквально – в одном из углов его комнаты. Так и произошло. Комната моей хозяйки, строгой курящей дамы по имени Антонина Брониславовна, была вытянута в длину. При входе у стены громоздился продавленный матерчатый диван, дальше – стол и небольшой буфет, а за ними – занавеска, отделяющая дальний угол: кровать, тумбочка и стул. Там я и поселился.
Дипломный спектакль «Слуга двух господ» К. Гольдони. Режиссеры-педагоги В. К. Львова, Л. М. Шихматов
Хозяйка меня опекала – женщина одинокая, она относилась ко мне как к сыну. Всего в коммуналке было одиннадцать комнат и пятьдесят соседей. Был среди них, к примеру, человек со странным именем Абрам Иванович, был старшина милиции – в общем, публика самая разнообразная. В целом с соседями я общался мало, поскольку дома только ночевал. В квартире была одна ванная, один туалет и четыре газовых плиты на общей кухне, но жили все довольно дружно. Хотя, надо признаться, нам случалось и похулиганить. У меня был приятель Игорь Охлупин, с которым мы после спектаклей иногда приходили в этот мой угол и слегка выпивали. Поскольку закусывать было нечем, за едой потихоньку пробирались в общую кухню. На всех четырёх плитах стояли кастрюли с борщами и похлёбками – холодильников ведь не было, каждый день суп просто кипятили. Из этих кастрюль мы выуживали мясо – но не всё, по-честному оставляя и хозяевам тоже. Зато, когда из Киева приезжала мама, начинался пир горой: она привозила кучу всякой домашней и рыночной еды. Зимой что-то вывешивалось в сетке-авоське за окно – всё по той же причине отсутствия холодильников.