Леонид Каневский – Совсем другая история… Автобиография (страница 6)

Из этой квартиры я, гордый новоиспечённый москвич, уезжал в Киев на каникулы. Дома была подружка, младше меня на год. Она поступала в киевский театральный институт, и я помогал ей готовить этюд для вступительного экзамена. Подыграл в партнерской роли и страшно оскорбился, когда мне сказали: «Ну, а вам, молодой человек, надо поработать над речью. У вас, знаете ли, акцент». То есть в киевском институте были недовольны моим – студента прославленного Щукинского училища! – украинским акцентом. Я был возмущён.

Позже, уже после училища, я перебрался в другую коммуналку, на Неглинной, где тоже снимал угол. Там хозяйкой была Елена Станиславовна, настоящая московская дама из потомственных аристократов – седая, в буклях, всегда в парфюме, невероятно, на мой тогдашний взгляд, элегантная. Предназначенный для меня угол её комнаты был отгорожен высоким шкафом. На внутренней стене светилось окошко: у соседей имелся телефон, и, когда звонили моей хозяйке или мне, через него нам протягивали трубку. Интересно, что «угол» Елены Станиславовны так и остался «театральным»: после меня там поселился тоже студент нашего училища, Валера Бабятинский, способный парень из Молдавии – ещё будучи студентом, он был приглашён на роль Чацкого в Малом театре.

Сегодня, когда моя уже довольно взрослая дочь мотается по бесконечным командировкам и экспедициям, я понимаю, насколько непростым, можно сказать, героическим для моих родителей было решение отпустить семнадцатилетнего, абсолютно домашнего пацана в Москву. Это по сей день меня удивляет.

Снимал мой друг Александр Княжинский. На занятиях по фехтованию в Щукинском училище.

Наши боги – педагоги

Впечатление от Москвы было ошарашивающим. Поражало количество театров, везде хотелось попасть. Нас, студентов театральных институтов, пускали по студенческим билетам, сажали на свободные места или на «откидушки», но иногда приходилось и постоять у стены. Мы старались обязательно посмотреть нашумевшие спектакли, особенно те, в которых играли преподаватели Щукинского.

Надо отдать должное нашему ректору Борису Евгеньевичу Захаве: он собрал выдающийся, уникальный преподавательский состав. Вера Константиновна Львова, мой художественный руководитель, о которой я уже рассказывал, была потрясающим человеком и педагогом. Привела меня в Театр Вахтангова, показывала главному режиссёру Рубену Симонову, главе легендарной династии Симоновых. Он руководил Театром Вахтангова с довоенных лет, затем труппу почти до конца 1980-х возглавлял его сын – Евгений Рубенович Симонов. Я Рубену Николаевичу понравился, он даже сказал: «Слежу за вами», – для меня, студента-третьекурсника, похвала вышей степени. Я знал, что это просто вежливая фигура речи – почти наверняка он не ходил на наши показы, – но всё равно порадовался. Симонов был гениальным артистом, и, хотя он у нас не преподавал, признаюсь – примерно половину своей актёрской манеры я взял от него. Судя по фотографиям молодого Рубена, между нами было довольно сильное внешнее сходство, это особенно заметно на его снимке в образе Доменико в «Филумене Мартурано». Потрясающий, гениальный спектакль, студентами мы смотрели его раз десять. Роль Жоржа в пьесе Эдуардо Де Филиппо «Ложь на длинных ногах» я играл «под Симонова» – жесты, интонация, ещё какие-то приёмы.

Актёрское мастерство преподавала Цецилия Львовна Мансурова. Она была первой исполнительницей роли Турандот в спектакле своего учителя Евгения Вахтангова, всегда с восторгом рассказывала нам о нём, о его студии в Мансуровском переулке. Именно там она решила взять псевдоним – на самом деле у неё была труднопроизносимая фамилия Воллерштейн. Любила рассказывать, как вышла замуж за графа Шереметева: была старше его и к тому же еврейка, от чего семья пришла в ужас. Мужа очень любила, называла Николаша. Когда он умер, ей не было и пятидесяти, но она никогда больше не вышла замуж – полностью отдала себя училищу и Театру Вахтангова. Это была выдающаяся актриса. После картины «Дорогой мой человек» – там она играла фронтовую медсестру, которая погибает, укрыв собой подругу, – о ней заговорила вся страна. Преподавала Мансурова очень живо, искренне, наглядно. Когда мы с Катей Райкиной репетировали «Ложь на длинных ногах», Цецилия Львовна активно показывала, играла сама: «Ну что ты не понимаешь? Вот так вот надо поднять юбку, показать чулок, и всё», – и приподнимала край платья.

Другой мой любимый педагог, Иосиф Моисеевич Толчанов, в Театре Вахтангова играл в знаменитой постановке Капланяна «Ричард III»: Михаил Ульянов был в роли Ричарда, а Толчанов – в роли Епископа. В какой-то момент я набрался нахальства и сказал Иосифу Моисеевичу: «Хочу „Ричарда Третьего“ попробовать». Он сказал: «Будем». Эти репетиции были для меня огромной удачей.

Прекрасный Владимир Абрамович Этуш, о котором я уже упоминал, сам окончил Щукинское и почти сразу начал преподавать: студентами его курса в разные годы были Зиновий Высоковский, Александр Збруев, Людмила Максакова, Вениамин Смехов и многие знаменитые в будущем актёры театра и кино.

Яков Михайлович Смоленский преподавал у нас сценическую речь и художественное чтение и одновременно был артистом Московской филармонии. Выступал на эстраде с литературными программами, был в этом жанре настоящей звездой. Его вообще считают главой собственной школы художественного чтения. Знаю, что известные артисты разных поколений Смоленскому были благодарны: Василий Лановой, Андрей Миронов, Юрий Богатырёв. С нами Яков Михайлович занимался в своей мастерской на Петровке. Это были потрясающие уроки любви к слову, умения донести это слово до зрителя.

Уроки ритмики и музыкальную грамоту вела Вера Александровна Гринер – сухощавая, энергичная, всегда в белом кружевном воротничке на строгом тёмном платье. Она выросла в Германии, училась в Мюнхенской консерватории. Тогда, в начале XX века, набирал популярность пластический танец, на сцене царила босоногая Айседора Дункан – Веру это страшно увлекало. Как-то она попала на показ студентов австрийского композитора и основателя ритмики Эмиля Далькроза и пришла в восторг. Глубоко изучила систему Далькроза, основанную на внутренней связи музыки с движением, и принесла эту систему в стены Щукинского училища. Когда Этуш стал ректором, он присвоил имя Веры Гринер репетиционному залу.

Ассистировала Вере Александровне милая, очень добрая Елена Дмитриевна Кара-Дмитриева, дочь талантливого артиста театра, кино и эстрады Дмитрия Лазаревича Кара-Дмитриева. У неё учились Андрей Миронов, Наталья Гундарева, Константин Райкин, Наталья Варлей и десятки других будущих актёров.

Вокал преподавала Рузанна Артуровна Согомонян. На крышке пианино лежали бутерброды, которые она время от времени откусывала. Уверяла, что вокалистам полезно зимой есть мороженое. Когда я пришёл на первое занятие, сказала: «Ой, знаете, Лёня, вас я, пожалуй, освобожу от моих уроков. У вас, как бы это помягче сказать, со слухом не всё в порядке». На что я ответил: «А я вас, Рузанна Артуровна, от занятий со мной не освобожу – буду приходить, и всё». Так и пошло: я пел, играл, сдавал зачёты – в общем, делал всё, что требуется. В результате слух развился – и в кино, и в театре мне несколько раз доводилось петь.

Почти все наши педагоги играли на сцене. Прекрасно помню, как Мансурова гениально играла Филумену Мартурано с Рубеном Николаевичем Симоновым, – я раз десять бегал смотреть этот спектакль. Замечательная Дина Андреевна Андреева, которая преподавала в Щукинском училище и служила в Вахтанговском театре всю жизнь, почти 70 лет, играла вместе с Мансуровой в знаменитой «Зойкиной квартире». Мой педагог и в будущем близкий друг Владимир Георгиевич Шлезингер был знаменит ролью Панталоне в «Принцессе Турандот». Вся Москва ломилась в Театр Вахтангова, чтобы увидеть Этуша в роли слуги Лаунса в комедии Шекспира «Два веронца» или в образе Журдена в комедии Мольера «Мещанин во дворянстве». Днём эти люди учили нас актёрскому мастерству, а вечерами сами демонстрировали его высочайший уровень в Театре Вахтангова. Начиная со второго курса мы уже участвовали в массовых сценах и даже в небольших эпизодах отдельных спектаклей. Выйти на сцену с такими звёздами, как наши педагоги, было невероятным, огромным счастьем.

Мы дружили с сокурсником Лёшкой Генесиным. Позже, после училища, он стал актёром Центрального детского театра, его помнили по роли Грустного короля в спектакле «Король Матиуш Первый» в постановке Петра Николаевича Фоменко. Потом Лёша работал в Московской филармонии и вскоре сам стал преподавать в нашем училище сценическую речь, как и его любимый педагог Яков Михайлович Смоленский. Когда тот умер, Лёша даже стал инициатором конкурса чтецов имени Смоленского. Но это всё было намного позже, а в те времена, о которых я веду речь, мы с Генесиным, юнцы-второкурсники, каким-то образом оказались на вечеринке у Якова Михайловича. Там же были и Этуш, и Владимир Георгиевич Шлезингер, с которым у меня потом завязались близкие, можно сказать, приятельские отношения. Гулянка шла с размахом: выпивали, закусывали, спорили… Нам с Лёшкой было, конечно, почётно и радостно оказаться в такой обстановке. Разошлись не то в три, не то в четыре часа утра, а в девять – урок актёрского мастерства у Шлезингера. Прихожу в училище, мягко говоря, несвежий. Входит в аудиторию Шлез – так студенты называли его между собой. Я говорю: «Владимир Георгиевич, можно, я просто посижу сегодня, не буду работать – вчера мы поздно закончили… ну, вы знаете». Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ребята, подождите минуточку, мы с Лёней выйдем ненадолго». Повёл меня по коридору: «Загляните, Лёня, в девятнадцатую аудиторию». Открываю дверь, заглядываю. Сидит Смоленский, что-то активно рассказывает: свежайший, просто огурец – крахмальный воротник, галстук, парфюм благоухает – в общем, полный вахтанговский шик.