Леонид Каневский – Совсем другая история… Автобиография (страница 2)

Мир, Киев, возвращение

Вернулись мы в Киев в 1945 году. Хорошо помню, как холодной зимой 1946-го на площади Калинина казнили немцев. Это был знаменитый процесс: его считали продолжением Нюрнбергского, только в Нюрнберге судили представителей руководства Третьего Рейха, а в Киеве – тех, кто особенно «отличился» именно в Украине. Три генерала, один подполковник и ещё одиннадцать военных рангом пониже во время войны были комендантами небольших украинских городов, начальниками лагерей военнопленных, руководили жандармериями и полицейскими батальонами. Все пятнадцать фашистов признали участие в облавах, расстрелах еврейских гетто, сжигании людей заживо и других ужасных преступлениях. Двенадцать из них были приговорены к повешению, и 29 января на площади Калинина приговор был приведён в исполнение. Понятное дело, смотреть на саму казнь мне никто бы не разрешил, но установленные на площади виселицы я видел, и детская память это зрелище сохранила.

Когда мы вернулись из эвакуации, мама поступила на работу в Министерство жилищного строительства главным бухгалтером. Именно благодаря маминой должности мы получили жильё: министерство выделило ей две комнаты в коммунальной квартире – пятый этаж без лифта в доме 16 на улице Левашовской. Точнее, когда мы там поселились, она носила имя Карла Либкнехта, но многие продолжали пользоваться старым названием. Улица была известная, с историей. В конце XVIII века именовалась Аптекарской – там находилась одна из первых киевских аптек. Потом стала Левашовской, в честь местного генерал-губернатора графа Левашова – это он построил район Липки на месте существовавшего тогда шелковичного сада. После революции улицу переименовали в честь немецкого коммуниста Либкнехта, и так она называлась уже до середины 1990-х годов, правда с перерывом на фашистскую оккупацию: немцы назвали её именем Хорста Весселя. Сейчас она называется Шелковичная.

Левашовская улица была частью Печерского района, проще говоря – Печерска. Это один из самых древних и красивых районов города: Крещатик, Киево-Печерская лавра, Владимирская горка, Липки, Аскольдова могила – все эти легендарные места находятся именно на Печерске. Помню, как мальчишками мы бегали вокруг Шоколадного домика, красивого двухэтажного здания, у которого фасад был разделён на квадраты, как плитка шоколада, – тогда там размещался ЗАГС. Помню знаменитый Дом с химерами, про который рассказывали всякие легенды, помню здание банка с мраморными колоннами, витражами и львиными головами – всё это Киев моего детства.

Папа, сладости и брат

Мы занимали две комнаты в коммунальной квартире. В большой гостиной спали родители, а я и Шурка – в смежной, маленькой. С братом мы жили дружно, играли вместе – к примеру, в старших классах он научил меня преферансу. Когда к нему приходили девочки или просто компания друзей, он выгонял меня в большую комнату. Я мучился любопытством, подслушивал их разговоры. Шурик мне, с одной стороны, всегда покровительствовал, с другой – ему было важно моё мнение: он ведь со школьного возраста писал юмористические тексты и стихи, и я часто становился его первым читателем, точнее слушателем.

Папа – технолог пищевой промышленности – рассчитывал, что мы с Шуриком выберем какие-то реальные, земные профессии. Учитывая мой неизменно хороший аппетит, возил меня в совхозы и на кондитерские фабрики – показывал, откуда берутся соки, мармелад и варенье. Я с удовольствием уплетал фрукты и сладости, наел себе приличные щёки, но всё это никак не помешало мне в седьмом классе пойти в театральную студию. Брат Шурка лет с семи уже выражал свои мысли и впечатления с помощью рифм, сладости его не интересовали. В общем, папины надежды на то, что мы пойдём по его стопам, не оправдались.

Шурик хотел превратить в профессию свою любовь к слову. Мечтал о факультете журналистики, но в университете в то время действовала процентная квота на поступление евреев – брат мой в эту квоту не попал. Альтернативой стал автодорожный институт. Шурик был отличник, медалист, поступил туда без экзаменов. В институте самозабвенно отдался художественной самодеятельности: организовывал капустники, писал скетчи и юморески, фактически уже тогда ставил эстрадные спектакли. Начал по-настоящему заниматься литературой.

В советские годы в вузах существовала процедура под названием распределение: выпускника трудоустраивали, распределяя на конкретное место. Оно выбиралось специальной комиссией на основе потребностей предприятий и организаций того профиля, по которому учился студент, теперь уже бывший. Это гарантировало ему рабочее место, а отраслям – необходимых специалистов. Там, куда его послали, выпускник, как правило, обязан был отработать три года. Распределение проводилось в последние месяцы учёбы: тебя спрашивали, где бы ты хотел трудиться, и эти пожелания могли учесть – если повезёт, конечно. В основном не везло: обладатели свеженьких дипломов отправлялись в какую-нибудь глушь или наоборот, на предприятия-гиганты в большие города, по решению комиссии, а не по доброй воле. Брата моего на распределении спросили: «Куда бы вы хотели поехать?» Он сказал: «Мне нравятся города с двойным названием: Баден-Баден, Сан-Франциско…» – «Хорошо. Поедете в Кзыл-Орду». Так Шурик оказался в Казахстане. Занимался проектированием мостов и позже шутил, что по первому мосту, к созданию которого он приложил руку, жители ходили с опаской. В Кзыл-Орде Шурик написал свою первую пьесу, а через некоторое время переехал в Алма-Ату. Там он создал эстрадный спектакль «Алма-атинские яблочки», очень популярный у публики. Успех этот позволил Шурке получить освобождение от распределения и вернуться в Киев, чтобы начать настоящую писательскую карьеру.

АЛЕКСАНДР КАНЕВСКИЙ

писатель, сценарист, старший брат Леонида Каневского

Я всегда говорю, что нас с Лёней надо внести в Книгу рекордов Гиннесса: за всю жизнь мы ни разу не поссорились. Ни в детстве, когда я приводил домой компанию своих друзей, а маленький Лёня пытался подслушивать наши разговоры, ни став уже популярными каждый в своём деле. Я, можно сказать, стоял у истоков Лёниной кинематографической карьеры: он дебютировал на экране в фильме «Сорок минут до рассвета», снятом по моему сценарию. Когда после окончания Щукинского училища Лёня остался жить и работать в Москве, в семье его жалели: бедный младшенький, один в жестокой столице, что же он там ест… Без конца паковали посылки, отправляли ему разные домашние вкусности.

Мы время от времени выступали вместе: на встречах со зрителями и творческих вечерах Лёня часто читал мои рассказы. Иногда звонил: «Слушай, я тут должен участвовать в праздничном концерте по случаю 8 Марта. Напишешь монолог на женскую тему?» Мне, как правило, было некогда, я говорил: «Бери любой текст из моего сборника, там много что тебе подойдёт». Тогда этот хитрец звонил маме и как бы между делом рассказывал, что я отказался ему помочь. Понятно, что она грудью вставала на защиту: «Ты почему братика обижаешь?» Звоню Лёне: «Зачем маму нервируешь? Она же расстраивается». Тот спокойно отвечает: «А ты напиши мне монолог, не огорчай её». Приходилось писать.

Когда я решил перебраться из Киева в Москву, мне очень помогали освоиться в столице, делились контактами в издательствах, в творческой среде мои друзья – Аркадий Арканов, Гриша Горин, Эдуард Успенский и, конечно, братик Лёня. После выхода на экраны сериала «Следствие ведут ЗнаТоКи» он стал буквально всенародным любимцем, и я слегка опасался – не испортит ли популярность его характер? За долгие годы работы с артистами мне, увы, частенько приходилось такое наблюдать. Но нет, Лёня совершенно не изменился, и по сей день остаётся всё тем же: отзывчивым и доброжелательным младшим братом, которого я люблю и которым горжусь.

Детские радости

Вернемся в детство. Соседями нашими по коммунальной квартире были какой-то большой начальник Высшей партийной школы – видимо, человек скромный, раз жил в коммуналке, – и еврейская семья Ямпольских. Главу семьи, дедушку Ямпольского, звали Лёва, как моего деда, и лет до семи я был уверен, что все дедушки еврейских мальчиков носят это имя. На кухне стояли две плиты, кипели кастрюли. В целом жили дружно, отношения с соседями были хорошие – мама умела общаться. Поскольку она была главным бухгалтером, нам поставили телефон, и соседи приходили, когда нужно было позвонить. По сей день помню его номер: 3–17–08.

В гостиной стоял стол, купленный где-то на рынке – тогда на рынках покупалось многое из мебели, из домашней утвари. Стол был раскладным, на 16 человек, но, что примечательно, никогда не складывался – стоял всегда раскрытым, потому что дома собирались большие компании.

С братом Александром

НАТАША КАНЕВСКАЯ

художник по костюмам, дочь Леонида Каневского

Папа всю жизнь собирался купить дачу. Сколько я себя помню, каждое лето начиналось со слов: «Всё, покупаем!» Ездили по разным посёлкам, смотрели какие-то жуткие дома. Папа восхищался: «Ну что, берём?» Мама была в ужасе: «Тут же надо всё переделывать!» Папа говорил: «Вот здесь поставим большой стол, приедут друзья, будем пировать», – его интересовало только место для большого стола. Дача, кстати, так никогда и не была куплена.