Леонид Каганов – Карикатурист (страница 3)

Ле Гурье поморщился.

— Враг и предатель. Я, говорит, такое не верстаю, у меня бабушка была бельгийкой. Не буду, и всё. Всех подвел. Ален позвонил в жандармерию, составили протокол: либо садишься в тюрьму Ла Санте на два года, либо рвешь французский паспорт и катись отсюда на все четыре стороны, в какую-нибудь сраную Швейцарию. Он выбрал Швейцарию. Жандармы его в поезд запихали, как был, в сандалиях и с мобильником. Говорят, в Женеве где-то прибился, нищебродит. Так что, если Ален утвердит, тебя на плакаты посадим. Ты ж не из этих? Которым вечно все не нравится?

Жан потупился и пожал плечами.

— Или ты думаешь, — ле Гурье доверительно наклонился через турникет и понизил голос, — всем вокруг нравится, что сейчас происходит? Думаешь, мне нравится? А я тоже человек, у меня тоже внуки. Но я не бегу сражаться с мельницами. Потому что мир не двоичный. Он троичный: всегда есть большее зло, меньшее зло, и есть отдельное зло — работа. Вот ее нужно просто делать и получать деньги. Деньги мизерные, сразу говорю. Потому что нейросетью рисуем. Но в карикатуру она не умеет, а иногда нужно. Ты вообще плакаты рисовал когда-нибудь?

— Разберусь, — кивнул Жан.

— Посмотри у нас на сайте айдентику. Всегда три цвета: красный, белый, синий — флаг родины. Нарисуй на пробу… — Ле Гурье задумался. — Нарисуй Леопиську. Да попротивней: нос крючком, вместо пальцев ракеты, наркоман, фашист, гей, проститутка. Придумай сюжетов разных. Подкрался, пытается расцарапать Францию. А ему жандарм серпом по… Нет, это слишком. Молотком по пальцам.

— Ракеты же там. Вместо пальцев. Взорвутся, и молоток себе же в лоб…

Ле Гурье шумно вздохнул.

— Сейчас умные не нужны, Жан. Сейчас доступные нужны. Чего молчишь? Не нравится?

— А Леописька — это кто?

Ле Гурье приспустил очки на переносицу и брезгливо глянул поверх стекол.

— У тебя и телевизор тоже изъяли? Леопольд, король Бельгии. — Он задумчиво поковырялся мизинцем в зубах. — Не, не справишься. Понимание момента нужно, нет времени объяснять. Тогда вот самое простое задание. Новая тема, только сегодня спустили. Сделай серию плакатов, слоган: «Независимой Франции — независимый интернет!» Запомнил? Смысл простой: мы великая страна, нам чужого не надо. В Бельгию не бегаем, немцев надрали еще в сорок пятом, к англосаксам ни ногой, всё у нас своё, пусть они без нас корчатся. Через две недели принесешь.

— Завтра принесу! — заверил Жан.

— Завтра не надо. Тема будущего. Не бежим впереди паровоза. Жду через две недели. Оревуар!

Но уже в полночь он сам разбудил Жана звонком.

— Жан, Жан! — кричал ле Гурье в трубку. — Слава богу, ты ответил! Бери планшеты, карандаши, что там у тебя, дуй прямо сейчас в редакцию, спасай!

— Что случилось? — не понял спросонья Жан.

— Да пиздец, простите мой французский! Отрубили иностранный интернет. А у Франции нет своих нейросетей! Прикинь! Авианосцы есть, атомные бомбы есть, а нейросетей не сделали. А мы уже расслабились по утрам верстаться, ни хрена не готово! Вызывай такси, я оплачу… Бля, и такси же не вызвать. Я пришлю машину!

Ветер бил в лицо такой мелкой крошкой, что неясно было, то ли это снежинки, то ли просто ледяные струи. Добираться до редакции по бульвару Пастера было холодно и опасно, поэтому Жан уже давно ходил маленькими улочками, знакомыми с детства. Сейчас во многих окнах не было стекол, остальные были затянуты маскировкой. Сверху между чердаками протянулись антидроновые сетки, а над ними, в смурной ноябрьской вышине зависли аэростаты заграждения с автоматическими турелями, на бортах сияли огромные надписи «На Брюссель!» Жан сам подбирал шрифт и цвета. Хотя конечно никуда они улететь не могли.

Сегюр оказался перекрыт. Тут стояли заграждения и никого не пускали — ни вперед, ни уже назад. Стоять в толпе было теплее, но Жан боялся, что помнут тубус. Наконец послышался грохот, а вскоре появились бронемашины. Они шли колонной — сильные, камуфляжные, на каждом корпусе сваркой было выжжено «Victoire».

— ВАБы идут, седьмая модель! — произнес кто-то с уважением.

— Заткнулся, блядь! — одернули его.

— Чего это?

— Болтаешь лишнее, блядь. Враги кругом.

— Пардон, — смутился тот и на всякий случай громко крикнул: — Слава Франции!

— Слава Франции! — подхватила толпа сотней глоток. — Смерть белькам!

Наконец вся колонна уехала к Дому инвалидов, а заграждения раздвинули. Через пять минут Жан был в редакции.

Все уже были в сборе — и ле Гурье, и редакторы, и верстальщики, и секретарша Амели, и цензор Ален, и даже почему-то охранник Лурье.

— Сегюр перекрывали, — объяснил Жан, но ле Гурье лишь поморщился.

— Принес?

Жан открыл тубус и с гордостью развернул макетный плакат. Все обступили редакторский стол. Вкусно запахло гуашью.

— Красивое, — сказала Амели.

— Мне нравится, — подтвердил ле Гурье.

Все одобрительно загалдели.

— Сиськи надо замазать, — вдруг отчетливо произнес Ален.

Ле Гурье вздохнул — с Аленом он никогда не спорил.

— Позвольте объяснить! — вскинулся Жан. — Это Марианна. Копия классики, двести лет символ Родины.

— Сиськи надо замазать, — без интонации повторил Ален. — Триколор сделать больше и выше. Флаг по центру палки не держат — за конец пусть держит. Имя президента пишем полностью.

— Как? — растерялся Жан.

— За Патриса, Клода, дефис, Мишеля, Андре, Дюваля, восклицательный знак.

— Не уместится же, — расстроился Жан. — Я пробовал.

— Придется уместить. Не для школьной линейки делаем щит. Для Эйфелевой башни, — он кивнул за окно, — от ног до шпиля. Что там может не уместиться?

— Попробую, — сдался Жан.

— Месье Шаброль требует показать через час.

— За час не успею!

Ален задумался и еще раз осмотрел эскиз:

— И еще вот здесь внизу написать: «смерть белькам».

— Давайте не будем? — поморщился Жан.

Ален повернулся и посмотрел на него бесцветными глазами.

— Будем, — ответил он. — А в чем проблема, напомните?

— Ну… — Жан замялся. — Зачем про смерть-то? Да еще всем. Мы же их вроде, наоборот, освобождаем. Я же почему взял за основу свободу — потому что освобождаем.

— Чего ты взял за основу? — прищурился Ален.

— Свободу. Эжен Делакруа.

— Свободу любишь, — уточнил Ален, вынул мобильник и поднес его ко рту горизонтально, как блюдце с чаем. Все знали, что у него мобильная связь есть. — В редакцию на шестой жандармов, — скомандовал он негромко и повернулся к ле Гурье: — Это ведь тот парень, который когда-то рисовал поганые картинки про Патриса Клода-Мишеля Андре и Шаброля?

— Так вы же сами их… — вскинулся Жан, но ле Гурье оттолкнул его плечом и поднял руку.

— Мы все переделаем, все правки учтем, мы…

— Кто-нибудь еще любит свободу? — перебил Ален и внимательно оглядел редакцию. — Может, кто-то за мир? Против войны? Против бомбежек?

В редакции наступила такая тишина, что стало слышно, как жужжит муха. Она гудела где-то здесь, приближаясь, становясь все громче, все надрывней, а затем вдали раздались очереди турелей, и тут Амели ойкнула и указала рукой. И все бросились к окну. Над Парижем, под серыми облаками, над стадами аэростатов, над Эйфелевой башней разворачивался большой черный самолет без иллюминаторов. Он сделал в вышине круг и вдруг сорвался в стремительное пике.

— Еба-а-а-ать! — с каким-то неуместным восхищением выдохнул охранник Лурье, уже снимая это своим мобильником. — Ну всё. Пизда Брюсселю. Теперь только ядерка.

В следующий миг в центре башни вздулся клуб огня и дыма, а после донесся грохот, звон стекол, и потянуло холодом. А за окном уже не было шпиля Эйфелевой башни — только нижний остов и дым.

Жан даже не представлял, какая это страшная штука — полиэтиленовый пакет на голове. Казалось, весь мир сжался до маленького ада и мысль была только одна: как урвать хоть глоточек воздуха. Лишь электрошокер, который раз за разом вставляли под ребра, доказывал, что он еще жив.

— Кого знаешь в Бельгии? — орал голос.

— Не надо! — кричал Жан. — Я не знаю! Я просто художник!

— Кого знаешь из шпионов? — орал голос, и шокер снова бил под ребра. — Кто подслушивает? Кто снимает? Кто записывает?

— Я не зна… Я не… я… Аааа…