Леонид Каганов – Карикатурист (страница 4)

— Имя, сука!

— Лурье! Лурье снимал!

Мешок с головы сняли, воздух обжег легкие.

— Кто такой Лурье?

— Охранник наш, Лурье. Снимал, как беспилотник попал в башню, обломки беспилотника, — прошептал Жан одними губами. — Но он точно не шпион, он для себя. Я просто так его назвал. Я не знаю шпионов, правда!

Под ребра снова впился шокер.

— Да оставь его, — донеслось издалека. — За этим Лурье лучше съезди.

Кто-то схватил Жана за волосы и поднял голову. Виден был только свет — глаза оставались залиты слезами.

— Теперь у тебя, парень, два варианта на выбор, — звучал рассудительный голос. — Либо на десять лет в тюрьму Ла Санте за измену Франции. Либо…

— В Швейцарию? — выдохнул Жан.

— Хуярию! Отслужить год в жандармерии. Форма, довольствие, контракт, все по-мужски. Не ссы, не в Бельгию! В патруле парижском послужишь. Выбирай, у тебя пять секунд.

— Так, — сказал капрал, перекатываясь с мысков сапог на пятки. — Кто блядь Францию не любит? На месте стой — раз-два! Остальные — два шага вперед!

Шеренга двинулась, и Жан тоже.

— Так, — сказал капрал. — Сейчас каждый блядь получит дробовик, воду, гранату и велосипед. Пиздуйте прямо через поля. Кто дойдет до кукурузного — там можно от дронов прятаться. Кто дойдет до деревни и закрепится — медаль. Вопросы?

Жан облизнул кровоточащие губы.

— Я же художник, — сказал он тихо и жалобно. — Я же могу рисовать карты в штабе.

— Это кто сейчас перднул? — капрал обернулся.

Жан не ответил.

Он молчал до момента, когда выдали велосипед.

— Пацаны! — закричал он. — Это мой велосипед!

— А это мой, — процедил громила Андрэ. — Тока ездить не умею ни хуя.

— Да нет, правда мой! Тот самый!

И тут же получил пинок сапогом по заднице.

— Вперед, ублюдки, пока нет дронов! — заорал капрал. — Кто попробует свернуть, пристрелю!

Жан вскочил в седло, пригнулся и понесся по дороге через холодный дождь. Раньше здесь был асфальт, а теперь виднелись только ямы с водой и обгорелые грузовики по обочинам. Иногда лежали тела, а может просто тряпки, Жан старался не разглядывать. Ездил он всегда неплохо, а родной велосипед придавал сил. Дроны появились одновременно с кукурузными зарослями, сзади раздался грохот и чей-то отчаянный крик, а в лицо уже били сухие стебли. Жан свалился с велосипеда и пополз по грязи — вперед, в гущу. Кукуруза была неубранной, давно высохшей, но если не вставать, закрывала от неба. Жан остановился, отломал початок, оборвал шелуху замерзшими пальцами и впился зубами в жесткую как древесина, но невероятно вкусную мякоть. Потом он заснул. А проснулся уже глубокой ночью от дикого холода. Болело все: бедро, разбитое сапогом, болело сердце, а может, просто ребра, болели стертые в кровь ноги, так и не успевшие зажить в сапогах, страшно ныли отмороженные пальцы с разбитыми в кровь ногтями. Жан снова пополз вперед, и вдруг стебли расступились — он увидел очертания дома. Самый обычный фермерский домик из темного кирпича, даже не скажешь, бельгийский или французский. Может, когда-то он был чьей-то дачей, а может, здесь хранили сельскую технику. Сейчас крыши не было, в лунном свете торчал лишь обгорелый остов. Снизу из подвала донесся стон, а затем рык — Жан узнал голос Андрэ и окликнул его.

Тремя фитилями горела окопная свеча из консервной банки с трогательной надписью «À nos garçons» школьным почерком. У стены лежало тело, накрытое камуфляжным брезентом, а рядом сидел Андрэ с большим столовым ножом в левой руке. Правой у него не было — из оборванного рукава торчали окровавленные бинты и ленты жгута.

— Герой, — похвалил Андрэ. — Я думал, такой мудак точно не дойдет. Никто больше не дошел.

— Перевязать надо? — предложил Жан.

— Завтра. Мы тут надолго, наши не скоро эти поля возьмут. — Андрэ пнул сапогом тело, а то в ответ тихо заскулило. — Вот он меня перевязал. И себя связал.

— Кто это?

— Белек. Снайпер фашистский.

— Не снайпер. Я тут по ошибке! — донеслось из-под брезента, и Андрэ опять яростно пнул его.

— Вот только встать не могу, голова кружится, — пожаловался Андрэ. — Много крови пролил. — Он хищно глянул на Жана. — У тебя какая группа?

— Вторая.

— Вот и у него вторая. Мне нужна четвертая, — Андрэ опять пнул брезент, но уже совсем слабо. — Слышь, как там тебя, Жан?

— Жан.

— Жан, пока ночь, выведи его в поле и пристрели.

— Почему? — растерялся Жан.

Андрэ тоже смотрел непонимающе.

— Еблан что ли? Тут ад, йопта. Война. Я не могу столько не спать. Он развяжется и нас грохнет. Он мне был нужен для перевязки. А теперь есть ты.

Жан непонимающе смотрел вперед.

— Чо застыл-то? Я чо, не французским языком говорю? Если я его тут прирежу, будет кровь, потом вонь. И ты, дохляк, заебешься тело наверх вытаскивать. Выведи его на своих ногах и грохни там из дробовика, понял? И без фокусов — я все слышу, завтра проверю. Если что — сам тебя убью. Пошел!

Руки бельгийца были связаны за спиной, а ноги перемотаны так, что идти он мог только очень мелкими шажками. Жан шел за ним с дробовиком и не торопил. Он смотрел в спину, обтянутую бельгийским военным плащом, который сперва казался брезентом, и думал, какой же хороший плащ и как подобран по фигуре у этих бельгийцев, вроде бы таких жалких и нищих. Совсем не как старый балахон на два размера больше, что выдали Жану. Бельгиец споткнулся, перевернулся на спину и закрыл глаза.

— Да стреляйте уже, хватит, — пробормотал он хрипло.

— Я не стреляю, — сказал Жан. — Я тут по ошибке.

— Я тоже так говорил.

— Пить хочешь?

— Очень.

Жан вылил ему в рот половину фляжки, а затем вынул нож и разрезал веревки на руках и ногах.

— Он убьет вас, — бельгиец кивнул в сторону дома, растирая посиневшие ладони. — Абсолютно бессердечный ублюдок.

Жан пожал плечами.

Некоторое время сидели молча.

— Я вас знаю, — сказал бельгиец. — Вы Жан Ру, карикатурист. У меня был ваш бумажный альбом с автографом. Я потом его сжег в камине. На диске была папка с картинками «Парижского вестника». Потом стер, конечно. Вы приезжали к нам на биеннале в Брюсель, я подходил за автографом, помните? Кролика нарисовали.

— Нет, не я, — сказал Жан. — Другой какой-то человек.

Он встал, поднял дробовик и выстрелил в ночное небо.

— Всё, уходи, — прошептал Жан, когда грохот стих. — Я в дом.

— Он убьет вас или сдаст, — повторил бельгиец. — Идите со мной, я тут все минные поля знаю.

— В плен? — усмехнулся Жан. — А что бельгийцы делают с французскими оккупантами?

— Кормят, — неуверенно сказал тот.

— Столичного пропагандиста? Автора всех военных плакатов и листовок Франции?

— Обменяют.

— Так я уже здесь. — Жан хлопнул его по плечу. — Я и тут враг, и там враг. Это мой персональный ад, я на самом дне, и выхода отсюда нет.

Он взвалил дробовик на плечо, развернулся и зашагал через кукурузу к дому. И уже почти у дома споткнулся и упал, зацепившись сапогом за проволоку, дернул сильнее, пытаясь освободить сапог, и вдруг небо взорвалось, всё целиком, и перевернулось.

Над ним висело лицо — большое, угловатое, асимметричное. А может, просто в маске.

— Зажим, — командовало лицо. — Еще зажим. Зашиваю. Qui vivra verra!