Леонид Ильичев – Когда рок-н-ролл был зеленым (страница 3)
По сравнению с футболом, в регби все наоборот: защитники – худые и быстрые, нападающие – мощные и тяжелые, а гол – это когда мяч пролетает в створе ворот выше перекладины. Играют руками и ногами, да еще и силовая борьба разрешена.
И в схватке я – нападающий номер один, я – столб, я – тот герой, что бесстрашно, не жалея ушей своих, бодает противника. А высокий худой Саша – защитник номер десять, ему и остальным номерам, вплоть до пятнадцатого, надо забежать за линию ворот и прижать мяч к земле, чтобы заработать три очка и право забить гол. В общем, если хотите разобраться – смотрите фильм «Вперед, Франция!».
Костяк нашей команды составляли выпускники прошлых лет. Капитан Феля уже работал конструктором на Кировском заводе – небольшого роста, плотный, но быстрый и верткий, то есть Феликс, но не железный. Было еще двое опытных игроков, Бугай и Рычаг. Бугай – мощный в ширину, а Рычаг – мощный в высоту. Остальные – студенты.
Мы подавали надежды. Как-то раз нашим соперником была выдающаяся команда «Спартак» Ленинградского мясокомбината имени Кирова по прозвищу Мясо. Выиграть у них было непросто: ребята сыгранные, крепкие – мышцы как бычьи окорока. А мы дрались как львы! Отличную разыграли комбинацию: из-под одного вывернулись, другого уронили, кого-то грохнули, по рукам дали, пас – и мяч в руках у Саши. Отбиваясь и уворачиваясь от «мясных», он героически бежит к линии ворот, его преследуют, спурт – и он прижимает мяч к земле. Ура! Нам засчитывают законных три очка, и мы побеждаем со счетом 15: 13.
Когда мы попали в основной состав, у нас появились ошеломительные перспективы: чуть ли не рукой подать до мастеров спорта!
Саша, правда, энтузиазма не проявил:
– Послушай, мы зря теряем драгоценное время, девчонки на регби не ходят. Рок-группа намного важнее, – уговаривал он меня, а сам повадился пропускать тренировки.
Я вслед за ним тоже заколебался, ну и если подумать здраво, свою голову и уши можно употребить с большим толком, чем просто бодаться.
В финальной игре сезона решался вопрос, кто станет чемпионом города. В случае победы это были мы, в случае поражения – команда университета. Мы считались фаворитами.
Стец выразил желание быть нашим болельщиком. На стадион Медицинского института на Пискарёвке мы ехали на трамвае до самого кольца. Нам сказали, что надо пройти больницу имени Мечникова насквозь, и на задворках будет стадион. Больница оказалась целым городком из потрепанных временем и погодой двухэтажных корпусов дореволюционной постройки. Во время войны здесь был госпиталь, но по состоянию корпусов и дорожек казалось, что его бомбили совсем недавно, да и сумрак от густой листвы веселья не добавлял. По дорожкам прогуливались выздоравливающие в полосатых пижамах.
Вдруг меня громко окликнули по имени. Это была Татьяна, моя соседка, крупная женщина лет тридцати пяти. Глядя в упор на Стеца, она объявила:
– Меня сюда по скорой привезли с печеночными коликами. Условия ужасные, еще и горячую воду отключили, но врачи хорошие.
Мужественный самбист Стец, и так-то невысокий и щуплый, под ее пристальным взглядом как-то весь сжался, обратил взор в пространство и ничего не ответил.
– Сочувствуем, – промямлил я сбоку.
– Я тут пользуюсь бешеным успехом, – продолжала она, снова обращаясь к Стецу. – Видите, там мужики на скамейке, это сифилитики. Они меня почему-то Матильдой зовут. А вы тут чего?
– Мы на стадион, на игру, – ответил я.
Саша кивнул, Стец совсем вжал голову в плечи и снова промолчал.
– Пойду, пожалуй, с вами, поболею за вас, – решила Татьяна.
Мы пришли на стадион и оставили Стеца с ней на трибуне. Стадион выглядел неухоженным, трава возле ворот вытоптана, на скамейках сидят всего несколько болельщиков, скорее всего не наших, но музыка из громкоговорителей играет:
Подошли к команде, начали переодеваться прямо на кромке поля, и тут выяснилось, что трое наших не явились – время-то какое, весенняя сессия! По регламенту число игроков должно быть не меньше двенадцати, а нас как раз двенадцать.
Музыку выключили, можно начинать.
Капитаны тянут жребий, мяч в игре, Феля бьет. Удар, и вся команда бежит вперед. Университетский ловит мяч, но выпускает из рук, набегают наши защитники, Саша подхватывает, отправляет ближайшему игроку, и все бегут вперед, перекидывая мяч веером из рук в руки. Команда университета в растерянности, наш крайний левый вырывается на открытый простор и делает «занос», прижимая мяч к земле за линией ворот противника. Счет 3: 0. Мы получаем право на «попытку». Лучший бомбардир – Феля. Точный удар, мяч пролетает в створе ворот над перекладиной, это еще два очка, и счет становится 5: 0!
Трибуны голосом Татьяны ревут:
– Парни, давай, давай!
Мы воодушевлены, противник обескуражен, нам удается все: в схватках мы успешны, передачи мяча проходят без потерь, я с игры ловлю свечу близко к воротам противника и сбрасываю мяч Рычагу, тот Бугаю, и новый занос. Еще три очка. Уходим на перерыв со счетом 8: 0 в нашу пользу.
Саша выглядит огурчиком: ему, с его весом пера, гораздо легче, чем мне, с моими восьмьюдесятью с хвостиком. За десять минут я едва успеваю отереть пот с лица, немного обсохнуть, отдышаться. Замечаю, что наши болельщики держатся кучно: Татьяна энергично жестикулирует, Стец смотрит на нее словно завороженный. На секунду она прерывается, машет руками в нашу сторону и возвращается к собеседнику.
Начинается второй тайм. Команда университета собирается, и их капитану удается забить нам дроп-гол с игры. Два очка, и счет 8: 2. Но мы в ударе и раскатываем их, как детей. Еще одна наша атака, снова «занос», удачная «попытка», счет 13: 2! И тут против нашего защитника применяется захват, налетают и другие игроки, наш падает и подняться не может. Судья останавливает игру. Защитника уносят на носилках, и нас остается одиннадцать. Игра окончена, нам засчитывают техническое поражение.
Татьяна провожает нас до трамвая, мы снова проходим по территории больницы, сифилитики кричат:
– Матильда, какой счет?
– Продули.
– Матильда, на кого же ты нас променяла!
На остановке продают мороженое, и Татьяна задумчиво говорит в пространство:
– А я-то думала, кавалер меня хотя бы эскимо угостит.
Но трамвай уже подходит, и мы прощаемся. Садимся в вагон в расстроенных чувствах, и Саша задумчиво произносит:
– Значит, не судьба. Не были мастерами, нечего и начинать.
– Ты прав, мужик, – решительно говорит Стец.
Надя и теормех
На одном из первых семинаров по математике в аудиторию уверенным шагом вошла коротко стриженная девушка с волевым подбородком, похожая на главную героиню «Оптимистической трагедии». Комиссарша оглядела собравшихся и решительно направилась в мою сторону, тут я понял, что обречен, потому что оказался единственным, у кого нет соседа.
– Не занято? – спросила она и, не дожидаясь ответа, бесцеремонно уселась рядом.
Почему-то я разозлился, но не запротестовал, а сдержался, и правильно сделал, Надя тут же стала моей лучшей подругой. Училась она хорошо, не хуже парней, да и вся группа была сильная. После жесткого конкурсного отбора слабых студентов практически не было, и требовалось напрягаться, чтобы быть на уровне. Хотя в школе, чтобы не прослыть зубрилой, я сознательно старался уступать первое место круглому отличнику, здесь Надина прямота провоцировала меня перестать бояться выйти из тени.
В институте вообще все было по-новому, общественная жизнь кипела, в курилках о чем-то азартно спорили, фарцовщики «на колодце» возле парадной лестницы торговали джинсами, пластинками, на танцы народ ломился, в общаге свое веселье – в такой движухе не хотелось затеряться.
С математикой, физикой, химией проблем не было, а вот инженерные дисциплины: начертательная геометрия, машиностроительное черчение, теоретическая механика, – приводили в замешательство, не сложностью, а тем, что за ними маячило что-то непонятное и слегка пугающее, что угрожало стать профессией, а то и судьбой.
Теоретическая механика и сопромат всегда считались студенческими страшилками, но я даже увлекся теормехом. Лекции в сдержанно-холодноватой манере читал элегантный седой профессор. Говорили, что вся кафедра такая же блестящая, а предыдущий заведующий был настоящий грузинский князь, «из бывших». Автор учебника, светило, доктор наук, все перед ним трепетали, но если в помещение входила женщина – преподаватель, ассистентка или уборщица, – неважно, он обязательно вставал со своего места и кланялся.
И практику вел необычный ассистент по имени Бронислав. Передвигался он неуклюже, говорил скупо, никогда не улыбался. Вошел, молча взял мел и начертил на доске абсолютно правильную окружность, такую и циркулем-то не нарисуешь! Потом изобразил идеально ровно, как на плакате, двутавровую балку во всех проекциях. Стал писать формулы – чистая каллиграфия. И заговорил медленно, чеканно, словно гвозди вколачивал. Аудитория прибалдела. Продиктовал домашнее задание, положил мел и вышел, угловато переставляя ноги. Оказалось, что вместо ступней у него протезы, говорили, во время войны, мальчишкой, на мине подорвался. Задачки его были на грани возможного, если мне удавалось отличиться, я был горд, будто меня избрали председателем чего-то.