Леонид Фролов – Локоть (страница 3)

Вдоль посёлка, словно серебряная лента, тянулись владения знаменитого конного завода, ведущего свою историю от рода Апраксиных. Позже его приобрела царская семья, предназначая усадьбу великому князю Георгию, но после трагической гибели последнего она перешла к младшему – Михаилу.

Бывало, едет великий князь Михаил в сопровождении любимой супруги, а люд честной, заслышав звон колокольчиков, высыпает из дворов. Кланяются в пояс, улыбаются. Кормилец едет, от податей избавитель! Благодать на русской земле! Так продолжалось до рокового 1917 года, пока не постучалась в их двери новая власть – советская. Тут и началось: раскулачивание, коллективизация, национализация. Попытки бунта в зародыше пресекались. Большевики крепко сжали в кулак всех неугодных, и закончился тихий рай в глубинке.

– Любопытно у вас получается, гражданин Иванкин, – произнёс Смирнов, щёлкнув крышкой серебристого портсигара. Он извлёк сигарету, не сводя цепкого взгляда с подозреваемого. Алексей Игоревич машинально помял сигарету, оторвал фильтр и бросил его в хрустальную пепельницу, словно разбивая хрупкую надежду на откровенность. Закурил.

– Не люблю я эти сигареты с фильтром. Так, баловство одно. Знакомый из Болгарии привёз, а я никак не накурюсь. Угощайтесь, Николай Фёдорович, – с нарочитой любезностью предложил полковник, протягивая портсигар. Поймав настороженный взгляд Иванкина, добавил с ледяной усмешкой:

– Вы же, наверное, привыкли в войну такие курить.

– Я две возьму, – сказал Иванкин и, чуть помедлив, выудил из портсигара пару сигарет.

Затягиваясь, он выпустил тонкую струйку дыма, наблюдая, как она растворяется в воздухе. Обдумывал следующий ход. Иванкин – матёрый волк, нужны особые приёмы, – промелькнуло в голове полковника.

– Любопытно у вас получается, – вновь заговорил Смирнов, словно возвращаясь к прерванному разговору. – Значит, во всей бывшей империи люди бедствовали, а у вас в этом вашем Локте – жили припеваючи, словно в раю. И потому вы, движимый, надо полагать, заботой о благе народном, решили перейти на сторону немцев… Любопытно, Николай Фёдорович, крайне любопытно. Чем же вам всё-таки так насолила советская власть? Или всё же дело в другом? Страх? Банальная трусость?

– Начальник, что-то я устал… В камеру, – прохрипел Иванкин, избегая взгляда полковника.

– Значит, всё-таки страх и трусость… А вы мне, Николай Фёдорович, показались человеком… э-э-э… деловым. Вот в вашем деле значится: возглавлял полицию Локотского самоуправления. А с сорок третьего года о вас никакой информации. По крохам собранные свидетельства говорят, что ушли вы с немцами при отступлении. И, что примечательно, в компании весьма… колоритной. В частности, с преступницей, чей счёт жизней советских граждан перевалил за полторы тысячи душ – Антониной Макаровой, она же Тонька-пулеметчица.

Иванкин, побледнев, нервно закурил, судорожно соображая, что ответить. Однако нервозность быстро схлынула, и он, набравшись смелости, произнёс достаточно уверенно:

– Начальник, а если я всё расскажу, что мне за это будет? Вышка?

– Николай Фёдорович, ну какая вышка… Если бы вы раньше не прятались от советского правосудия, давно бы уже на пенсии сидели, внуков нянчили. Но вы предпочли тридцать лет бегать по свету. Нам нужна полная картина деятельности Локотской республики в годы войны, все подробности. И, конечно, сведения об Антонине Макаровой. Вы ведь с ней были хорошо знакомы? Ну, давайте рассуждать здраво… Начнём с самого начала… Каждое утро вас будут привозить, и мы будем беседовать… Напишем, так сказать, совместными усилиями… книгу. С нас – чай, сигареты, а если хорошо пойдёт, то и рюмочка найдётся.

– А у меня есть другие варианты? – прищурившись, спросил Иванкин.

– Нет, Николай Фёдорович, у вас лишь один путь – рассказать всю правду. Без утайки.

Иванкин вдруг распрямился и, с неожиданно прорезавшейся в голосе уверенностью, заявил:

– Я был обычным солдатом. Приказы выполнял. Просто воевал… не на той стороне. Поэтому, начальник, валяйте, допрашивайте. Я согласен эту вашу книгу написать. Есть что рассказать.

Иванкин словно преобразился, отвечая на вопросы чётко и без запинки. Он не признавал свою вину, утверждая, что его действия были единственно верными и служили, как он выразился, интересам его страны. Воевал, дескать, против советов. Эта уверенность, эта наглая невозмутимость вызывала ярость у молодого Кудрявцева, но полковник оставался невозмутим. Он добился своего. Иванкин с каким-то болезненным упоением принялся рассказывать о своих преступлениях.

Глава 2

Тысяча девятьсот сорок первый год. Солнце, словно изнемогая под бременем грядущих бед, лениво сочилось сквозь дымку, выкрашивая поля в зловещие багровые оттенки. На самом краю посёлка, словно отгородившись от всеобщей тревоги, высилось здание техникума. Его директор, Андрей Петрович Отбойников, интеллигент с тихим голосом и пронзительным взглядом, казался оплотом невозмутимости. Но за этой маской покоя клубилась глухая обеспокоенность, смутное, зловещее предчувствие.

Местная жительница, Тамара Тихоновна, спешно приближалась к техникуму, точно бежала от наступающей беды. Робко вошла в кабинет, судорожно комкая в руках цветастый платок.

– Андрей Петрович, простите за беспокойство… Но я боюсь. Говорят, немцы уже у ворот. Что же с нами будет?

В глазах женщины плескался ужас, а во взгляде Отбойникова – что-то иное, сложное, змеиное. Словно предвкушение, отвратительное и манящее.

– Не стоит сеять панику, – голос его был обманчиво ровным. – Ещё не известно, что ждёт нас впереди. Может, и минует нас чаша сия. А если нет… – Он осёкся, словно прикидывая варианты, взвешивая слова.

– Сия… – Тамара Тихоновна криво усмехнулась. – Вы, Андрей Петрович, точно из царских времён вынырнули. Немцы, говорят, в десяти километрах, а вы будто воды в рот набрали. Люди-то не могут эвакуироваться. Ни лошадей, ни телег не осталось… А начальник администрации, и тот след простыл… Кто, если не вы, возьмёт ответственность за людей? Мужики-то все на фронте, кто в партизаны подался. Ну чего молчите, Андрей Петрович! – вскрикнула женщина, видя, что её собеседник погружен в свои думы.

Директор вздохнул, сочувственно.

– Увидим. Главное, соблюдать порядок. Не высовываться. Власть есть власть. Нужно уметь приспосабливаться.

Тамара Тихоновна побледнела.

– Вы их не боитесь?

Вместо ответа Андрей Петрович отвернулся к окну, и в сгущающемся полумраке кабинета Тамаре Тихоновне почудилось, что на его губах скользнула странная, едва уловимая улыбка.

– Понятно! – воскликнула она с отчаянием. – Пойду я, Андрей Петрович. Кто-то должен мужские обязанности выполнять, пока вы тут ждёте…

Сделав пару шагов, Тамара Тихоновна обернулась, словно её что-то остановило.

– А может, вы ждёте немцев? А-а-а, Андрей Петрович… Люди поговаривают, что вы у нас, как в ссылке… Образованный, весь из себя интеллигент… А что… К нам всех уголовников да антисоветчиков ссылают, будто во всём Союзе места не нашлось, – выпалила Тамара Тихоновна.

– Ступайте, голубушка, – прозвучал в ответ спокойный, даже вальяжный голос, но взгляд Отбойникова наполнился ненавистью. – Да… Кстати, Тамара Тихоновна, а сын ваш где? Говорят, в партизаны подался… Как думаете, новая власть пощадит вас, как мать партизана?

– А ты моего Тимофея не трожь! Он не штаны в кабинете просиживает, как некоторые, – взвилась Тамара Тихоновна и, хлопнув дверью, выскочила из кабинета директора.

Отбойников проводил её взглядом. Сухое лицо не выражало, ни грусти, ни сожаления. Высокий лоб, тронутый сединой, нависал над пронзительными, ледяными очами. Когда-то в юности, Андрей Петрович носил красноармейскую будёновку. За крамольные разговоры схлопотал срок, затем смирился и зажил тихой жизнью, получив распределение в Локоть. Но дух измены, предательства, всегда жил в его душе.

Звук моторов вермахта приближался, делая необходимость скрывать свои истинные намерения излишней. Одетый в идеально выглаженный костюм, он застыл в своём кабинете, ожидая наступления решающего момента. В кармане лежал безукоризненно составленный, полный лести документ, предназначенный для нового правителя. Отбойников предвкушал триумфальное прибытие немецких солдат, готовый склониться перед властью, которая, как ему казалось, несла долгожданную месть.

Сидя в своём кабинете, Отбойников окончательно принял решение подчиниться грядущей немецкой администрации. Это решение вынашивалось долго, преодолевая сомнения и страхи. Он видел неизбежность перемен. Закончив свои размышления, он направился домой через посёлок. У здания администрации собралась толпа, в основном женщины и пожилые люди. Они обсуждали планы эвакуации в более безопасные места. Отбойников, надев маску безразличия, прошёл мимо, игнорируя взгляды местных жителей. В их глазах читалось отчаяние, просьба о помощи, даже ненависть. Он избегал зрительного контакта. Но в его сознании уже формировалось другое будущее, где ему обещано особое положение. Его собственное будущее, окрашенное в чужие цвета.

Дом Отбойникова стоял на окраине посёлка, задней стороной к полю. Это не было сделано намеренно – просто дальше не было земли. Выкрашенный зелёной краской, местами облупившейся до серой древесины, он напоминал пожилого человека в поношенном пиджаке. Два окна устало смотрели на улицу, словно высматривали выпускников, давно покинувших родные края.