Леонид Фролов – Локоть (страница 4)

Мебель была прочной, но без изысков: стол, диван, книжный шкаф с книгами в советских переплётах. На стене висела выцветшая фотография: молодой Отбойников, улыбающийся, что он почти никогда не делал в последние годы. Дома ждала его жена, Мария, с которой он познакомился в Астрахани. Она знала всю его биографию и с первого дня знакомства являлась его соратницей.

Хозяин зашёл в дом.

– Ну, как там? – спросила Мария Павловна, заглядывая ему в глаза.

– Холодно становится, нынче зима будет крепкая. И тошно, – пробурчал Отбойников, проходя внутрь.

– Мария, достань бутылку самогона. И сала. Кусок, да побольше.

Мария Павлоана нахмурилась и спросила:

– Что-то случилось?

– Пойду я в гости схожу к Николашке, – сказал он, опускаясь на лавку.

– На кой он тебе сдался… Говорят, бегает он.

– Такие, как он, как раз и нужны сейчас, – сказал Отбойников и задумался.

– Ну-ка рассказывай, что задумал, – присев рядом, жена начала расспрос.

– Немцы вот-вот будут, говорят, совсем близко отсюда. Что ж мы с тобой делать будем… Вот и будем свою власть здесь устанавливать… Хватит с нас… Наигрались в коммунистов.

Мария Павловна молча открыла резной буфет. Скрип старых петель эхом отозвался в комнате. Достала поллитровку мутноватой жидкости и шмат сала, завёрнутый в холстину. Положила всё на стол, негромко сказала:

– Я тебя поддерживаю.

Отбойников задумался и спросил:

– От дочки-то никаких известий?

Мария Павловна молча изобразила грустное лицо, по которому было видно, что от дочери никаких новостей. Накануне войны дочь Отбойникова Настя уехала в Москву поступать в институт. Прошло более двух месяцев, получили лишь одну телеграмму, в которой она писала, что собирается домой. Она взяла мужа за руку и повторила:

– Делай как задумал.

Мария Павловна смотрела на мужа взглядом, в котором плескались не осколки льда, а целые айсберги тихой, неумолимой решимости. Лицо её красотой не блистало – скорее, поражало суровой статью. Впалые щёки лишь подчёркивали эту каменную выразительность, а жёсткая линия губ, вечно поджатых, хранила тайну. В глазах не было и тени страха – лишь холодный, почти стальной блеск. Шептались, что именно она, а не тщеславный Отбойников, являлась истинным рулевым их союза, проницательной и дальновидной. Она видела дальше мужа, дальше всех, и сейчас, глядя на него, словно сквозь толщу лет, уже рисовала в уме узор их будущего.

Отбойников направился к Николаю Иванкину – крестьянину по происхождению, работавшему на конном заводе конюхом. Конюх Иванкин, даже в самый жаркий полдень, носил картуз на затылке так, будто готовился к аудиенции у самого царя. Гонор из него пёр, как пар из самовара.

Когда весть о войне прокатилась по посёлку, картуз Иванкина съехал на глаза, закрывая лицо. Гонор словно сдуло, как ветром прошлогодний лист. Мужики один за другим, мрачные, коренастые, собирались у администрации, записываясь и отправляясь на войну. Иванкин же, чистил стойла, отводя глаза. Его никто не трогал. Все знали – Иванкин без лошадей, как рыба без воды. Да и кони были нужны фронту. Но когда всех лошадей забрали для нужд фронта, Николашка остался без работы. Он понимал, что мобилизация и его коснётся, уехал в лес к своему пожилому дядюшке отсидеться. Пару месяцев он прятался, а после, когда Красная Армия отступила, приехал в посёлок. Наступала осень, жёлтая и холодная. По деревне поползли слухи о потерях в Красной Армии. Однажды ночью к нему заглянул сосед, дядька Степан.

– Иванкин, – просипел он, опираясь на костыль, – спишь? Иванкин вздрогнул.

– Степан… Что случилось?

– Случилось, Николашка, что наши там кровь проливают, а ты тут дрыхнешь.

Степан ушёл, оставив Иванкина в полумраке. Конюх долго думал. Гонор его, казалось, совсем испарился. Он сжал кулаки. На следующее утро Иванкин исчез. Его нашли за посёлком, в старом овраге. Он рыл землю голыми руками.

– Куда ты? – спросил проходящий мужик.

Иванкин поднял голову. В глазах его не было ни страха, ни гонора. Только усталость и какая-то странная решимость.

– Яму копаю.

Мужик посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом и молча ушёл. Иванкин продолжил копать. И никто не знал, что он копает: могилу для себя или фундамент для новой жизни. Может быть, трусость была страшна, но страх перед ней мог оказаться сильнее её самой. Может быть. Никто не знал.

Подходя к жилищу конюха, Отбойников обратил внимание, что все оконные проёмы плотно закрыты фанерными листами. Необычная безмолвность окутывала дом, лишь далёкий собачий лай нарушал её. Оглядываясь, Отбойников крикнул:

– Николашка… Николашка… Да где же ты запропастился?

Николай притаился в сарае возле дома, и, услышав голос Отбойникова, насторожился. Он сидел, сжавшись в комок, почти не дыша, стремясь не произвести ни малейшего шума. С улицы доносился равномерный лай собак и низкий, громоподобный голос, похожий на отзвук камня, упавшего с большой высоты:

– Николай! Выходи, чего скрываешься! Поговорить надо!

Этот голос. Отбойников. Даже через крепкие доски сарая он проникал. Николай с трудом сглотнул слюну. Что ему нужно? Зачем он здесь?

Тишина вновь воцарилась. Собаки умолкли. Казалось, Отбойников ушёл. Николай застыл, надеясь на невероятное, надеясь, что это всего лишь обман слуха, вызванный страхом. Но вот снова, ближе, явственнее.

– Николай? Мне известно, что ты тут. Выходи.

Конюх опять напрягся. Он хорошо знал эту интонацию. И лучше не испытывать его терпение. Тяжело вздохнув, Николай поднялся на ноги. Онемевшие колени, ноющее тело, уставшее от долгого сидения в скрюченном положении. Медленно, как старый матёрый зверь, выбирающийся из берлоги, он поплёлся к выходу из сарая. Сердце бешено колотилось в груди. Он дёрнул за проржавевший засов. Тот с трудом, с неприятным скрежетом, сдвинулся. Николай выбрался наружу.

Отбойников стоял прямо перед постройкой, расставив ноги, словно хозяин территории. Выражение его лица было нечитаемым. Николай распрямился, пытаясь сохранить достоинство.

– Здравствуй, Николай, – неспешно произнёс Отбойников, сверля его взглядом.

– Вы, Андрей Петрович, я так понимаю, главный здесь? Воевать не пойду, – забормотал Иванкин, нервно оглядываясь по сторонам.

– Да не дрейфь ты, бестолочь. Где твой кураж, а, Николаша? Разговор у меня к тебе серьёзный. Давай выпьем, поговорим. Как тебя по отчеству?

– Николай Фёдорович, – уже увереннее ответил Иванкин.

– Ну что стоим, Николай Фёдорович, не здесь же нам беседу начинать, – произнёс Отбойников и двинулся к дому.

Дом Иванкина напоминал заброшенный притон. Пыль покрывала всё, словно погребальный покров. Николай жил в одиночестве, и это одиночество пропитало каждый уголок жилища, словно ядовитый туман. Вещи разбросаны по всему дому.

В воздухе витал запах гнили и какой-то неуловимой горечи. Этот запах не выветрить, он въелся в стены, в доски пола, в ткань обивки. Запах безысходности, вероятно. Или ужаса. Кухня немногим лучше. Посуда в раковине покрыта плесенью, мусорное ведро переполнено и распространяет отвратительную вонь. Единственное, что осталось нетронутым – графин с водой на столе. Но даже он казался подозрительным, словно в нём что-то растворили. Отбойников, хоть и не жил в роскоши, почувствовал себя некомфортно от увиденного.

– Николай Фёдорович, а давай-ка мы с тобой лучше на улице посидим, так сказать, на природе, а то боюсь, разговора у нас тут не получится. Пару рюмок, да нож у тебя найдётся, надеюсь, – довольно ровным тоном произнёс Отбойников и направился во двор.

Позднее лето клонилось к закату, ночи уже дышали прохладой, и первые робкие листья, тронутые сентябрьской грустью, срывались с ветвей, кружась в воздухе, словно потерянные мысли. Пыль, прибитая вчерашним дождём, пахла землёй и чем-то ушедшим, несбывшимся. На улице Отбойников с Иванкиным уселись на пенёк. Иванкин, с мозолистыми руками протянул кусок сала, нанизанный на нож. Он хмурился, глядя вдаль, на покосившиеся заборы. Они молча выпили по стакану самогона, и Иванкин прервал молчание:

– Андрей Петрович, так зачем пожаловал? Да ещё и с гостинцами. Неужто теперь преподаватели к конюхам стали ходить?

Отбойников посмотрел на Иванкина пронзительным, но интеллигентским взглядом, немного прищурившись, сказал:

– А вот ты мне скажи, Николай, ты так и собираешься прятаться от всех? Немцы рядом. Говорят, до самого Брянска Красную Армию в кольцо взяли. А это значит, – Отбойников опять прервался, как будто ожидая продолжения от своего собеседника.

– Значит, хана! – вскрикнул Иванкин, на которого стал действовать самогон.

– Дурак ты, Николай… Мы с тобой тоже в этом кольце. Или ты думаешь, мы где-то там? Ты видал, сколько красноармейцев в посёлок приходят? Кто гражданскую одежду выпрашивает, кому пожрать надо. А что взамен? Правильно, оружие оставляют. А сколько по окрестностям этого оружия брошенного. Чуешь. О чём я?

– Ничего не понимаю, Андрей Петрович, ты к чему этот разговор ведёшь? – спросил Иванкин, наливая по второй.

– Веду я всё это к тому, что пока немца нет, надобно нам с тобой оружие это всё изъять да установить здесь свою власть. А ты как раз этим и займёшься.

Они выпили по второй, мутный самогон обжигал нутро, оставляя после себя лишь тягучую горечь и призрачную храбрость. Иванкин откашлялся.