Леон Юрис – Милая, 18 (страница 87)

— Шалом и... гут йонтеф[71].

— И вам того же.

Шимон повесил трубку. Странно, подумал он, Родель — коммунист и отъявленный безбожник — пожелал ему доброго праздника по случаю праздника Песах[72].

— У Роделя тоже отключили воду и свет, — обернулся он к Андрею, Толеку и Алексу. — Он нас поздравил с праздником Песах... Толек, посылай связных объявлять воздушную тревогу.

Настроение стало подавленным. В последнюю минуту решили принять еще сорок детей, а это уже был предел вместимости бункера. Воздуха едва хватало даже на двести пятьдесят человек, а теперь и вовсе нечем было дышать. В отсеках не повернуться. Коридоры забиты почти голыми людьми, они обливаются потом, хватают воздух открытыми ртами, свечи едва горят из-за нехватки кислорода.

— Песах, — горько усмехнулся Андрей, — праздник освобождения. Злая шутка.

— Где Моисей, чтобы провести нас через Красное море, а фараоновы полчища потопить? — горько спросил Шимон. — А из огненных столпов горят лишь те, на которых нас сожгут.

— Ладно, — сказал Андрей, — седер устраивать все равно надо.

— Лучшего времени для укрепления веры, чем сегодня вечером, и быть не может, — подтвердил Александр Брандель.

— Вы, евреи, меня изумляете, — признался Крис. — В аду, на пороге гибели, вы продолжаете благодарить за освобождение!

— А разве человек не сильнее стремится к свободе, когда он ее лишен? И разве не сегодня тот вечер, когда у человека обновляется вера? — ответил Брандель.

— Полно тебе, Алекс, — Крис начал его поддразнивать. — Чья вера? У тебя, Андрея, Шимона, да и у всех почти здесь она всегда была. А теперь и Родель-коммунист вас поздравляет. Интересно, к какому течению иудаизма он принадлежит?

— В чем-то ты прав, Крис. И, конечно, очень странно, что мы, жившие не как евреи, умереть хотим, как евреи.

— Как бы то ни было, — сказал Шимон, — мы знаем одно: седер должен быть.

Пасхальный вечер. Седер. Чтение аггады — сказаний, древних, как сама история. Освобождение из египетского рабства.

В перекрестке между двумя проходами под Милой, 18 поставили скамейку, на нее два подсвечника, которые Морицу Кацу удалось сохранить. Рядом — какое-то бутафорское подобие традиционных блюд. Александр пробрался через столпившихся людей к отсеку рабби Соломона.

— Мы готовы к седеру, — сказал он и помог старику подняться.

Старик уже давно ничего не видел, кроме смутных очертаний, и читать не мог, но голос у него был чистый, и аггаду он знал наизусть. Его подвели к скамейке и усадили на подушку, потому что подушка — символ свободного человека, который на празднике может возлежать. Из отсеков ^,,Аушвиц”, ”Белжец”, ”Хелмно”, ”Майданек”, ”Треблинка”, ”Собибор” вышли бойцы: дети затаили дыхание, чтоб было слышно.

Посреди скамейки поставили серебряный кубок для пророка Элияху[73]. Старческими руками Соломон нащупал и поднял кубок, но он был пуст, потому что вина в гетто не было.

— Может быть, — сказал он, — таким способом нам подается весть, что Израиль возродится. Может, Элияху уже приходил и выпил вино.

Кто-то зарыдал, и его рыдания слились с другими...

— Ученый человек идет по лабиринту в поисках места под названием ”истина”. Трудные задачи ставят перед нами Тора, Талмуд, Мидраш, Мишна. И удивительней всего, что правильное решение приходит к нам, когда мы меньше всего его ожидаем.

— Мама... мама, — заплакал ребенок.

Кто-то начал молиться, его примеру последовали и другие.

— Почему мы здесь? — возвысил голос старик. — Что Бог нам хочет сказать? Почему, когда всех моих собратьев раввинов уже нет, я еще остался? Какой в этом знак?

Александр Брандель ни разу не слышал от рабби Соломона таких возвышенных речей. Что это с ним?

— Вспомним историю нашего народа! — уже кричал рабби Соломон. — Вспомним Бетар и Масаду, вспомним Маккавеев[74] и Шимона Бар-Кохбу! Нет на земле народа, который столько раз, сколько мы, сражался бы за свободу. Сегодня мы накануне новой битвы. Простите старика за то, что он прежде велел вам не браться за оружие, ибо теперь он понял, что самое истинное послушание Богу — восстать против палачей!

Бункер был словно наэлектризован. Старый рабби Соломон нашел великую разгадку жизни: послушание Богу есть борьба с палачами!

— Сегодня Элияху выпил вино. Израиль грядет! — сказал рабби, подняв старческой рукой кубок пророка Элияху, и запел древнюю молитву.

Бункер вздрогнул. Наступила полная тишина.

— Приступим к седеру, — произнес в этой тишине старик-раввин. — Начнем наш праздник освобождения.

Самый молодой боец, одиннадцатилетний связной Беньямин раскрыл аггаду и начал задавать вопросы.

— Чем отличается этот вечер от всех других вечеров?

— Тем, что в этот вечер, — отвечал твердым голосом рабби Соломон, — мы празднуем самый важный момент в истории нашего народа — выход из рабства на свободу.

* * *

Бойцы францисканского бункера устали, их клонило ко сну. Вольф с несколькими своими людьми только что кончил закладку ”котелка каши” под ворота щеточной фабрики, и они едва поспели к началу символического седера. После седера молодой командир, которому было неполных двадцать лет, объявил вечернюю поверку.

Когда они в свое время захватили щеточную фабрику, он нашел в будке надсмотрщика Кребса ящик шнапса и на всякий случай припрятал его. Почти никто из восьмидесяти бойцов во францисканском бункере не знал вкуса крепких напитков, так что им немного понадобилось, чтобы по телу разлилось приятное успокоительное тепло. Вольф уселся по-турецки на землю в главном отсеке и затянул под аккордеон праздничную песню. Группа коммунистов из его отряда хотела непременно петь русские песни, прославляющие всемирную победу пролетариата. Вольф, желая показать, что для него все бойцы равны, начал им аккомпанировать. Коммунистов было мало, но пели они, как целый хор. Сионисты ответили песнями о халуцим[75] в Палестине. Все пели до хрипоты. Потом стали тихонько-напевать грустные мелодии. Старый аккордеон тяжко вздыхал. Сменился караул. Настроение у всех было умиротворенное. Зазвонил телефон.

— Хайфа слушает. Говорит чемпион по шахматам, — отвечал Вольф из своего закутка.

— Говорит Атлас из Иерусалима. ”Котелок каши” на месте?

— Так точно.

— Только что, — раздался голос после паузы, — вернулся ангел из Ханаанской земли. Синие мальчики уже стоят вдоль всей иерихонской стены. На рассвете ждем рейнских дев. Замени сигнал воздушной тревоги на сигнал боевой. Шалом.

— Шалом.

Вольф повесил трубку. Люди столпились у его закутка. Восемьдесят пар глаз смотрели на него.

— Связные, сменить сигнал воздушной тревоги на боевой. Польская синяя полиция окружила гетто. На заре ждем немцев.

Связные разбежались, чтобы предупредить остальные бункеры; притихшие бойцы продолжали на него смотреть. Вольф, как ни в чем не бывало, взял аккордеон и снова заиграл.

Хевену шалом алейхем,

Хевену шалом алейхем,

Хевену шалом алейхем,

Хевену шалом, шалом, шалом алейхем![76]

Вольф скомандовал: хлопайте! — и все захлопали в такт ритму песни, и он пустил по рукам четыре последние бутылки шнапса. Когда возбуждение улеглось, Вольф отложил аккордеон в сторону.

— Нам следует поспать. К приходу ”гостей” нужно быть в форме.

Он обошел бункер, спокойно проверяя все мелочи и ободряюще улыбаясь бойцам. В одном отсеке ему пришлось стать на колени, чтобы не задеть потолок. Бойцы засыпали один за другим. Горело лишь несколько свечей у входа на случай внезапной тревоги. Все стихло. Неспавшие тоже молчали.

У Вольфа, как у командира, была отдельная кабинка. Стол, стул, соломенная постель. Они с Рахель научились говорить так тихо, что никто, кроме них, не мог услышать.

— Я горжусь тобой. Ты такой храбрый!

Он никогда не выказывал страха перед бойцами. Но здесь, наедине с ней...

— Я боюсь, — прошептал он, прижимаясь к ней.

— Ш-ш-ш ... ш-ш-ш ...

Здесь ничего не боялась она. Ее пальцы гладили его по волосам, по лицу.

Глава четырнадцатая

Пять утра. Забрезжил свет. Ни малейшего движения — только перья снежными хлопьями слетают с крыш.

Андрей поднялся на свой наблюдательный пункт и в бинокль рассматривал перекрестки. Его четыре отряда хорошо скрыты. Вооружены меньше половины бойцов. Главное правило: брать оружие у врага или у павших товарищей. Андрей вынул из кармана ”борщ” и взболтнул бутылку, чтобы лучше намок фитиль. Если немцы войдут в этот район, он бросит ее, и это послужит сигналом открыть огонь. Андрей прислушался. Идут по Гусиной, между фабричными корпусами. Надеюсь, Вольф их пропустит, подумал он и навел бинокль на угол Гусиной и Заменгоф со стороны пустого здания Еврейского Совета. Показалась первая шеренга черных униформ и касок. Во главе — Штутце. Сейчас они пройдут под дулами отряда Анны Гриншпан. Андрей просигналил не открывать огонь.

— Стой! — разорвала тишину немецкая команда.

— Кортики на изготовку! — Сверкнули нацистские ножи. — Парадным шагом марш!

Бутылка Андрея, попав в какого-то эсэсовца, взорвалась, и тот дико завопил, охваченный пламенем. Ряды дрогнули при виде такого горящего факела, и тут же немцы, как по команде, посмотрели на крыши.

Оттуда градом посыпались зажигательные бомбы и захлопали выстрелы.