Леон Юрис – Милая, 18 (страница 76)

Андрей растерянно стоял перед Алексом, не находя слов. Алекс посмотрел на него, узнал и снова опустил голову.

— Я... вот... тут... я хочу дать тебе, — сказал Андрей, протягивая дневник. — Такое счастье... что удалось... спасти... на Милой, 18.

Алекс молчал.

— Думаю, что... в общем, когда... не стало Ирвина, ты, наверное, захочешь продолжить работу...

Молчание.

— Очень важно продолжать записи... Вот видишь, и я кое-что узнал, чего не знал раньше. Я хочу сказать: чтобы вести войну, нужны разные люди и разные битвы, — Андрей тронул его за плечо, но тот отпрянул.

— Алекс, пожалуйста, выслушай меня. Ты обязан выслушать. Когда-то я тебе сказал, что бранделевский дневник не заменит Седьмого уланского полка, а ты мне ответил, что правда — это оружие, с которым не могут тягаться никакие армии. До сих пор я этого не понимал, но теперь понял: это действительно так. Все дивизии немецкой армии, вместе взятые, не могут победить этих строк.

Алекс медленно покачал головой.

— Ты был прав. Ты выиграл Великую битву вот этим, — продолжал Андрей, указывая на дневник.

Алекс с трудом разжал губы.

— Я обвинял моего лучшего друга в том, что он жаждет личной мести, — произнес он надтреснутым голосом. — Я... отнял у тебя оружие, вырвал из рук. Это я — мстительный человек. Твой путь всегда был единственно возможным.

— Ошибаешься, Алекс. Не был он единственно возможным. Я бы давно погубил всех нас. Только благодаря таким людям, как ты и Шимон, настал момент, когда смогли действовать такие люди, как я, что и случилось сегодня.

— Убили детей, убили всех... провал, мой провал...

— Выслушай меня, — Андрей с силой сжал Алексовы плечи. — Все мы сделали больше, чем могли. Ни один человек не сражался лучше тебя в той битве, которую вел ты. А это была настоящая битва, клянусь!

— Да не делай мне снисхождения, Андрей. Прощения просить должен я. Всю жизнь я думал, что блуждаю в потемках, сражаюсь с ветряными мельницами, ратую за гиблое дело, борюсь неизвестно за что. Отец дал мне родину, которая ненавидит меня, а я дал своим сыновьям гетто и геноцид. Один Бог знает, какой мир даст Вольф своим детям. Мы появляемся на свет в разгар войны, которая не бывает выигранной. Всегда была нескончаемая война. Никто из нас не бывает победителем. Все, что нам позволено просить у жизни, это выбрать свою битву в этой войне, сделать все, что в наших силах, и покинуть поле боя с честью.

Алекс повторил: — Выбрать свою битву... и покинуть поле боя с честью.

— Ты свою битву провел отлично. Но война продолжается, и теперь я должен вести свою.

— Ох, Андрей, брось! Что нам остается, кроме смерти?

— Что остается? Многое. Мы можем уйти, как мужчины. Погибнем — ну и что же? Останется наша непобедимая воля, попытка отомстить, вечная ненависть. И мужество непокоренных. Нет, наша битва ведется не за сомнительные цели, я в этом уверен.

Александр взял дневник и погладил его. Затем раскрыл, бросил на Андрея беглый взгляд и жадно впился в записи Ирвина. Дойдя до последней: ”Кто из нас первым осмелится выстрелить в них? Кто?”, Алекс взял карандаш и приписал:

”Сегодня грянул великий выстрел во имя свободы. Думаю, он будет слышен вечно, знаменуя собой поворотный момент в истории еврейского народа, начало того пути, который позволит ему отвоевать собственное достоинство, утраченное две тысячи лет назад.

Да, сегодня мы сделали первый шаг, первый выстрел. Моя битва окончилась. Передаю командование бойцам”.

Глава пятая

Петр Варсинский повесил трубку и стал расчесывать покрытые струпьями руки. Снова его просьба снабдить еврейскую полицию оружием не возымела никакого действия на Зигхольда Штутце. Варсинский не сомневался, что после провала 18 января немцы бросят на гетто целую армию. Но нет, прошло много дней, и его полиция уже боится патрулировать на улицах.

Варсинский считал, что засаду на углу Низкой и Заменгоф устроил какой-то сумасшедший, что восстания никто не задумывал, и так называемой Еврейской боевой организации не боялся. Но его пугала мысль о том, что будет с ним, если Зигхольд Штутце решит, что он, Варсинский, не годится для командования полицией. Он окончательно потерял покой и решил отправиться в Павяк, куда недавно посадили девушку по подозрению в принадлежности к Еврейской боевой организации. Может, если он поработает над ней, то успокоится. Может, ему удастся вытащить из нее, где скрываются Эден, Андровский, Родель. Если он добудет такие сведения для Зигхольда Штутце, то укрепит свое положение.

Но, размышлял Варсинский, с каждым днем становится все труднее и труднее выбить сведения из этих людей. Тех, кто остался, просто нет смысла пытать ради сведений. Ну и черт с ними! Он может сорвать с девушки одежду и избить ее. Прекрасная вечерняя зарядка.

Петр не боялся ходить по улицам один. Так он говорил своим подчиненным. Но глупо нарываться на стычку с каким-то сумасшедшим. Поэтому он вызвал шесть здоровенных телохранителей, чтобы проводили его в Павяк.

Когда он пришел в это уродливое здание ржавого цвета, ему сказали, что кто-то спрашивает его по телефону. Он взял трубку.

— Говорит штурмбанфюрер Штутце.

— Слушаю!

— Варсинский, я обдумал вашу просьбу. Думаю, можно дать вам оружие, но на ваших людей будут возложены дополнительные обязанности.

— Когда можно будет об этом поговорить?

— Завтра.

— Прекрасно. Когда вас ждать в казарме? — спросил Варсинский.

— Нет, нет, — поспешил ответить Штутце, — мы встретимся не в гетто. В полдень, у Ставских ворот.

— Есть.

Варсинский снял шинель, китель, спустил подтяжки. Толстый живот переваливался через край брюк. Руки опять чешутся. Он улегся на койку, заложив руки под голову.

Что еще Штутце затевает? На толстом лице Варсинского отразились тревожные мысли. На встречу идти надо. А может, это подвох? Может, трусливый Штутце, боясь входить в гетто, хочет взвалить на полицию обязанности ”Рейнхардского корпуса”? Иначе зачем бы он давал оружие? А может, Штутце решил, что вероотступник Варсинский уже и не еврей вовсе и ему, как и украинцам, можно доверить оружие? Он погладил длинные усы. А почему бы и не вооружить его? Он все время был лоялен. Да, но Могучая семерка тоже была лояльной...

Бах!!!

От этого звука он подскочил и уселся на койке. Дверь распахнулась с такой силой, что чуть не сорвалась с петель.

— Что за черт!

На него смотрели три пистолетных дула. Один из вошедших закрыл дверь, второй вырвал телефонный провод. Варсинский украдкой покосился на третьего. Откуда-то он его знает. Альтерман... Толек Альтерман, из бетарцев.

Варсинский без всякого страха сердито посмотрел на них.

— Имею удовольствие сообщить, что судом Еврейской боевой организации вы приговорены к смертной казни как предатель еврейского народа, — сказал Толек.

— Охрана! — заорал Варсинский, презрительно глядя на них. — Охрана!

— Охрана не слышит тебя, Петр Варсинский. Она заперта. Павяк в руках Еврейской боевой организации. Как раз сейчас заключенных выпускают на волю.

Ухмылка сошла с лица Варсинского. Пистолеты, направленные на него, были в крепких руках. Он закрыл глаза и опустил голову.

— Я не буду клянчить о пощаде, как евреи. Делайте со мной, что хотите. Я готов.

— Э, нет, не сразу. У нас накопилось много вопросов. Сначала ты на них ответишь, — сказал Толек.

Варсинский решил, что запутает их. Трусливые евреи не способны на настоящие пытки. Просто берут на пушку. Одни разговоры.

Толек так пнул ногой в толстый живот Варсинского, что у того перехватило дыхание и он свалился с койки. Второй удар пришелся в челюсть, и он стукнулся головой о стенку. Толек подал знак двум своим товарищам. Один из них, Пинхас Сильвер, выложил на стол тиски и клещи. Адам Блюменфельд вынул хлыст с колючей проволокой.

— Мы взяли немного ваших игрушек из комнаты для допросов, Варсинский. Вставай и садись к столу.

Варсинский не шевельнулся.

Удар хлыста, и Варсинский, с трудом приблизившись к столу, уселся.

— Будешь говорить?

— Буду! Только не пытайте!

Через несколько минут вошел Александр Брандель, вздрогнул от вида Варсинского и начал допрос, продолжавшийся двенадцать часов. Петр Варсинский признался в своих преступлениях, сообщил, сколько награбил, где хранятся запасы продовольствия, выложил массу сведений о Штутце, Шрекере, Кениге, о бригадах украинцев и ”Рейнхардском корпусе”.

На следующее утро приговор Еврейской боевой организации был приведен в исполнение. Варсинского казнили.

Глава шестая

Ближайшей задачей Еврейской боевой организации стало найти в центре бункер для штаба. Другие бункеры уже набиты до отказа и разместить еще сто человек с Милой, 18 было совсем не так просто. Сооружение нового подземного укрытия на двести-триста человек займет не меньше нескольких недель.

Опыт Бранделя, приобретенный благодаря его контактам с нелегальными поставщиками, оказался бесценным. Он знал почти все потайные места в гетто, и, по его соображениям, под Милой, 19, прямо напротив их бывшего штаба, был просторный бункер.

Алексу часто приходилось иметь дело с контрабандистом по имени Мориц Кац. До войны этот шарообразный человечек был меховщиком в Варшаве. Он и тогда вел полулегальную торговлю, но у него была высокопоставленная клиентура, и никто не мог доказать, что он укрывает краденое. Как контрабандист он был просто честным малым. В гетто контрабанда и вовсе стала почетным и необходимым занятием, цены у Морица были доступными. Более того, он был отзывчивым человеком. Когда стало совсем плохо, Алекс всегда мог закупить у него необходимые продукты по сходной цене.