Леон Юрис – Милая, 18 (страница 75)
Да, да, эта манера держаться так, словно ему известно нечто такое, чего не знает Функ. И потом это умение проявлять в нужный момент проницательность, исключающую догматическую, нерассуждающую, непоколебимую эсэсовскую преданность. Функ слегка улыбнулся: он попытается играть с фон Эппом его же картами.
— Ну, а что, вы предполагаете, будет, если я завтра введу в гетто ”Рейнхардский корпус”?
— Я ничего не предполагаю и тем более ничего не предлагаю. Я просто знаю. Триста человек, которых вы введете, будут уничтожены.
— А я говорю, что евреи испарятся, завидев нас. Евреи не умеют драться.
— Как жаль, что вы стали жертвой нашей собственной пропаганды. О, да, я знаю, у вас есть доказательства. Мы подтвердили свои теории, демонстрируя свое превосходство на беззащитных людях. Но за стенами гетто вы встретите людей другого калибра.
— Неужели вы серьезно думаете, что я дрогну перед евреями?
— Когда я служил в министерстве в Берлине, я изо дня в день выдумывал и оттачивал теорию о еврейской трусости, Альфред. Дело в том, что мы просто лжем.
Лицо Функа вытянулось от изумления.
— Не знаю, — продолжал Хорст, — есть ли еще в мире воины, которые сражались бы так яростно, как древние евреи, и есть ли еще в мире народ, который так отчаянно боролся бы за свободу. Они не раз расшатывали Римскую империю. А после рассеяния, потеряв возможность сражаться под еврейскими знаменами, они, разобщенные, позволили нам навязать им комплекс неполноценности. Впервые за две тысячи лет немецкие истязания сплотили этих разрозненных людей в единый народ. Мы не знаем, насколько твердо они решили расквитаться с нами, но нам стоит понять, что лучше быть поосторожней.
Функ вскочил на ноги:
— Слушать не хочу! Отступник! Вы оскверняете благородные цели Третьего рейха!
— Да не орите вы, Альфред. Половину благородных целей Третьего рейха придумал я. — Хорст подошел к окну и отдернул занавеску. За Краковской аллеей, перед Саксонским садом виднелись крыши гетто. — Тот, кто остался в этом гетто, это человек, который в любом веке, в любой культуре, благодаря таинственным силам, бушующим в его душе, выстоит перед кем угодно. Он и есть тот, один на тысячу, чей дух нельзя сломить, тот один на тысячу, кто не пошел покорно на Умшлагплац. Берегитесь его, Альфред. Мы приперли его к стенке.
Оберфюрер Функ смутился. Фон Эпп, один из главных создателей арийского мифа, сам разбивал свое творение вдребезги, и Функ вдруг это понял.
— Я получил приказ от Гиммлера ликвидировать гетто и должен его выполнить, — медленно проговорил он.
— Все просто, правда? — Хорст даже хлопнул себя по ляжкам, презрительно скривившись. — Приказ есть приказ.
— Конечно.
— Альфред, вы как нельзя более полно представляете собой воплощение того немецкого идиотизма, который мешает действовать вне намеченного плана. Забудьте, что приказ есть приказ, пока вы еще не совершили грубейшей ошибки.
— Знаете, Хорст, я действительно должен сообщить Гиммлеру о нашем разговоре. Кроме шуток. Какую ошибку я могу совершить, выполняя приказ? Ну, будут эти, как вы говорите, ”благородные существа” сражаться, ну и что? Мы их уничтожим.
— Вот уже десять лет, как мы проповедуем доктрину о еврейской трусости. Это нацистская догма. Что же получится, если завтра в гетто разобьют ”Рейнхардский корпус” и станет ясно, что евреи все-таки сражаются? Как мы объясним это миру? Как будем выглядеть, если мир узнает, что евреи выстояли перед нами?
— Об этом я не подумал, — признался Функ.
— Предположим, сопротивление в гетто продлится неделю, десять дней...
— Не может быть.
— Но предположим. Это же спровоцирует бунты по всей Польше. ”Смотрите, скажут поляки, немцы нас надули. Давайте и мы их стукнем!” А там, гляди, и чехам, и грекам захочется пощелкать сверхчеловеков. Вы спровоцируете настоящее восстание.
— Гитлер будет вне себя от ярости, — вконец растерянный, пробормотал Функ, снова усаживаясь.
— Возвращайтесь немедленно в Берлин, — сказал Хорст. — Нужно им дать понять, что ликвидация может быть проведена только в том случае, если она не вызовет других вооруженных столкновений. Иначе мы рискуем создать опасный прецедент. А относительно сегодняшнего я скажу, что это была банда коммунистов или хулиганов. Сведите это до заурядного инцидента. А дальше будем действовать осторожно. Мы их перехитрим. Мы выманим их оттуда хитростью.
— Прекрасно, — согласился Функ, — замечательно.
* * *
Андрей приоткрыл глаза. Он лежит в каком-то бункере. Над ним кто-то наклонился. Шимон.
— Мой автомат!
— Под койкой. Ни одного патрона не осталось, однако!
Андрей нащупал автомат.
Он закрыл глаза и постарался сообразить, что происходит на самом деле, а что ему только кажется. Вспомнил, как Кутлер упал на улице, как они мучились на стропилах, и еще какие-то обрывки событий, то ли действительно имевших место, то ли привидившихся в бреду. Шимон дал ему воды. Половина пролилась мимо рта из-за спазм в горле. Он опять стал пить, но уже маленькими, осторожными глотками.
— Что произошло?
— Мы с вами разыграли славное представление. Очень яркий получился дуэт.
— А где все?
— В разных бункерах.
— Алексу удалось спастись?
— Он здесь, в другом отсеке.
— А моя сестра?
— В бункере под францисканской церковью вместе с детьми.
— А Крис... Вольф?
— Живы-здоровы.
Андрей с трудом приподнялся на локтях. Болело все тело. Он подтянулся на край койки, сел, но у него закружилась голова.
Шимон пододвинул к койке стол, поставил миску жидкой овсяной каши и положил ломоть черствого хлеба. В общем-то первая еда почти за пять дней. У Андрея сводило живот и дрожали руки, когда он макал хлеб в кашу, чтоб хлеб стал мягче. Он ел очень медленно, очень осторожно.
— Я в вашем бункере?
— Да.
— А как я сюда попал?
— Я вас подобрал на тротуаре. Вам не удалось уничтожить весь немецкий гарнизон, но одиннадцать убитых эсэсовцев и два украинца — тоже неплохо. Вы — боевое знамя гетто.
— Меня ранило? — Андрей стал ощупывать себя.
— Слегка. Доктор сказал, что в обычных условиях после такого ранения вы через час играли бы в футбол, но истощение, общее ослабление организма дали себя знать, и вы упали в обморок.
— В обморок? Чудеса в решете! В обморок падают только женщины! — Он вытер миску хлебом и облизал пальцы. ”Странно ведет себя Шимон”, — подумалось Андрею. В голосе горечь и в глаза старается не смотреть.
— А одного из наших не стало, — сказал Шимон и положил тетрадь на койку Андрею. ”Дневник Клуба добрых друзей” — узнал Андрей. Шимон положил сверху очки с толстыми стеклами.
— Ирвин?
— Да. Прямое попадание. Он успел, правда, мне сказать, где спрятана эта тетрадь. Он ее еще не кончил. Мы сразу же пошли на Милую, 18 и легко ее нашли. Часть бункера разрушена, но многое удалось отыскать. Спасли целый склад оружия.
— Мы как будто уже привыкли терять друзей, — сказал Андрей, и слезы показались у него на глазах. — Я любил Ирвина. Столько лет вместе... — Андрей закусил губу. — Такой спокойный, скромный человек. Верил в то, что делал, не шумел, не бил себя в грудь. Просто из месяца в месяц оставался в подвале, работал над архивом, никогда не возражал. Оставался потому, что кто-то должен был оставаться. Вы видели, как у него распухли руки от сырости? Он был слепой, как крот, но не переставал работать и после того, как забрали Сусанну. Просто продолжал делать свое дело. Никогда не повышал голоса.
Присев на койку Андрея, Шимон раскрыл тетрадь.
— Его последняя запись: ”Когда же мы начнем драться? И начнем ли вообще? Кто из нас первым осмелится выстрелить в них? Кто?” — Он закрыл тетрадь и нервно потер руки. — Не гожусь я в командиры. Хочу, чтобы вы взяли командование на себя.
— Нет, Шимон, нет.
— Не щадите меня, Андрей. Я предложил выводить отряды через канализацию, а вы — тот первый, кто осмелился выстрелить в них.
— Я много думал, когда мы лежали на стропилах, — сказал Андрей, — и понял, что, когда находишься уже совсем близко к Создателю, многие вопросы удивительно легко проясняются. Кто для какой войны годится? И какое спокойное мужество нужно, чтобы быть таким солдатом, как Ирвин Розенблюм? Нет, Шимон, я гожусь только для кавалерийского боя.
— Сегодня было допущено много ошибок, — вдруг заволновался Шимон. — Надо расставить наблюдательные посты, чтобы нас не могли застать врасплох, надо объяснить бойцам, что главное правило — подбирать оружие и снимать с немцев форму. Думаю, нам следует найти новый бункер поближе к центру и устроить там штаб. Андрей, — неожиданно другим тоном заговорил Шимон, увидев, что тот смотрит на дневник и очки Ирвина, — что вас толкнуло выйти на улицу?
— Не знаю. Просто нельзя было упускать момент. И потом... когда я увидел... даже не сестру, а Бранделя... Не мог я допустить, чтобы его увели на Умшлагплац. Мы с ним уже давно почти не разговариваем. Не знаю, как и извиниться.
— Пошли, — сказал Шимон.
Андрей, спотыкаясь, побрел за ним в другой отсек. Шимон отдернул занавеску из мешковины. Там были все трое: Сильвия, на коленях у нее — маленький Моисей, бледный и худой от постоянного недоедания и недостатка воздуха и солнца, и Александр, который сидел, тупо уставившись в пол, — обычное для него состояние с тех пор, как детей увели на Умшлагплац. Сильвия, спустив сына на пол, встала и преградила Андрею дорогу, но Шимон кивком указал ей на выход. Она посмотрела на Андрея, на Алекса, взяла сына за руку и вышла вместе с ним.