Леон Юрис – Милая, 18 (страница 71)
Сперва его шокировали резкие отзывы фон Эппа о нацистах, потом он успокоился, потом стал с нетерпением ждать поездок в Варшаву. С фон Эппом он мог позволить себе откровенность, которой не допускал в разговорах даже с женой и детьми.
Хорст стоял, прислонившись к дверной раме, пока Функ прихорашивался перед зеркалом.
— Как в Берлине восприняли наше поражение под Сталинградом? Снисходительно, надеюсь?
Функ бросил щетку для волос и обернулся резче, чем сам того хотел.
— Мы прорвемся через Сталинград.
— Этого-то я и боялся. Вы слишком упрямы, чтобы разглядеть роковые письмена на стене. Ну, а разгром нашего африканского корпуса в Тунисе?
Функ тут же оседлал нацистского, конька: русские скоро будут разгромлены, у Америки кишка тонка вести настоящую войну: ведь нужно отдавать своих сыновей, отказаться от комфорта, приносить жертвы ради победы. Англия? Уже выдохлась.
— Альфред, ради Бога, — сказал Хорст, садясь на край кровати, — я же и написал большую часть этих глупостей после Дюнкерка[67]. А знаете, чем я занимался последнее время? Копался в своей душе. Вы когда-нибудь копались в своей душе?
— Это опасное занятие подходит исключительно тем, кому преклонный возраст мешает заниматься чем-нибудь другим. Я отказался от этого занятия двенадцать лет назад, когда вступил в партию.
Функ надел подтяжки и заверил своего ординарца, что сам застегнет китель. Хорст вернулся с Функом в гостиную, и они уселись в ожидании сестричек из Праги.
— Чего это Гитлер вдруг забеспокоился из-за каких-то еврейских писаний? Чувство вины? Понял, что Германия проиграет войну, если не прорвется через Сталинград? Может, Гитлеру эти писания напоминают о других еврейских книгах, которые вот уже две тысячи лет будоражат человеческую совесть? А может, он боится двухтысячелетнего проклятия, которое евреи нашлют на будущие поколения немцев? Или он страшится Божьего гнева?
— Глупости, — отрезал Функ. Он собирался изложить нацистскую концепцию о международном еврействе, из-за козней которого разразилась война, но решил избавить Хорста от этого, точнее, избавить себя от необходимости выслушивать возражения Хорста.
— Значит, вы хотите сказать, что это странное желание завоевателей почти целого мира найти какие-то записи доказывает, что перо и впрямь сильнее меча?
— Ничего подобного. Каждый завоеватель оправдывал свои действия. В нашем случае уничтожение евреев — наша священная миссия, точно так же, как уничтожение других народов было священной миссией других империй.
— Тогда, может, это желание найти архивы больше похоже на то, как пес упорно старается зарыть кучу, которую наложил?
— Бросьте, Хорст. Вы говорите таким тоном, словно немецкий народ совершил какое-то преступление.
— А он его не совершил?
— Ну, конечно, нет. У нас полно предшественников. Даже древние иудеи уничтожали своих врагов, ссылаясь на повеления своего Бога. Монголы возводили пирамиды из черепов. У Наполеона было свое гестапо, у русских — свое. У нас всего лишь вариации на известную тему. Каждый человек хочет превзойти другого. Склонность управлять другими заложена в человеческом естестве. У каждого она выражается по-своему: поэт пишет, атлет тренирует мускулы и сердце. Когда желание управлять другими выражается на уровне целой нации, оно принимает форму завоеваний.
Хорста разозлила логика Функа.
— Согласен, — сказал он. — Желание управлять другими — неотъемлемая черта человеческой натуры. Разовьем эту мысль дальше. Женщина хочет изменить мужу. Разве она выходит на улицу голая и спит с любовником в витрине магазина? Нет. А почему? Измена ведь тот грех, которому мы все потакаем. Но женщина находит укромное место, обманывая мужа, и избегает скандала. Она играет по правилам. Понимаете, Альфред, даже грешить нужно по правилам, а тем более вести войну.
— По-вашему получается, — Функ поставил стакан, не допив, — что, когда наши самолеты сбрасывают бомбы на Лондон и, не попадая в цель, убивают женщин и детей, — это можно. А когда это делается преднамеренно — мы нарушаем правила. Разве это не лицемерие? Разве подводная лодка совершает больший грех, убивая людей на корабле без предупреждения, чем если по-джентльменски потопит этот корабль в бою? Ваше правило гласит: ”Убивайте, но только солдат”. Разве убийство вооруженного человека не то же, что убийство ребенка? Или оно — менее убийство? Тотальная война подразумевает тотальную смерть. Если для победы нужно превратить Польшу в резервацию нецивилизованных рабов, значит, это нужно сделать.
— Тогда почему бы не применить к ее армии отравляющие газы?
— Решение не применять их связано не с состраданием, а с практическими соображениями. Мы, не задумываясь, применили бы их, если бы знали, что противник не сделает то же самое. Жестокость не градуируется. Все завоеватели оправдывали свои цели политическими соображениями. В нашем случае нацисты обеспечивают нам всякого рода зацепки. Ни одна страна не начинает войну, не веря в ее справедливость, а мы сделали следующий шаг: осуществляем то, о чем другие только рассуждают. В концентрационных лагерях мы доводим нашего политического врага до такого физического состояния, когда он становится уже недочеловеком. Немец по сравнению с ним — сверхчеловек.
— Скажите, Альфред, а вас лично это никогда не беспокоило?
— Нет. В 1930 году я решил: либо я присоединюсь к нацистам, либо иду ко дну. И мое личное мнение по еврейскому вопросу утратило всякое значение. Хорст, вы уже видели, как отравляют газом?
— Нет.
— Как-нибудь устрою это зрелище специально для вас.
— Благодарю за любезность.
— Когда я впервые это увидел, меня просто заворожило. Ночью я отлично спал. Меня только немножко раздражало, что некоторые еврейки с детьми, идя в газовую камеру, смотрели на меня с какой-то странной насмешливой улыбкой, вроде улыбки Моны Лизы.
Хорст уже жалел, что вообще заговорил на эту тему.
— Хайль Гитлер! — сказал он, опрокидывая тройную порцию виски.
* * *
Штурмбанфюрер Зигхольд Штутце был в ярости. Только что от него ушел начальник гестапо Зауэр, отдав приказ обложить со всех сторон дом 18 по улице Милой и не снимать осады до тех пор, пока не будет обнаружен подземный бункер и не найден Александр Брандель.
Точно как этот вонючий пруссак Альфред Функ — тот тоже всегда сваливает на него грязную работу. А где обещанное повышение? Он давно уже более чем заслужил звание штандартенфюрера. А все дело в заговоре немцев против австрийцев.
Всю зиму евреи в гетто вооружались. Не говоря уже о том, на что эти бешеные евреи вообще способны. Его бросило в жар.
Крышка ему, если он по милости Функа угодит в это дело. Тот просто не понимает, насколько это опасно.
И тут душераздирающий крик внизу натолкнул его на некую идею. Проклятый Кутлер вечно орет, когда его мучают кошмары. Этот пьяный зверь уже ни на что не пригоден. Ну, конечно! Именно это ему и нужно! Пусть Кутлер ведет отряд в гетто. Пусть он лезет в огонь. Прекрасная мысль.
Глава третья
— Ага! — закричал Андрей, злорадно потирая руки. — Дурак ты, дурак! Кто же делает такой идиотский гамбит! — Андрей продвинул своего коня вперед. — Шах королю!
Крис немедленно снял незащищенную ладью и поставил Андрея в безвыходное положение.
— Пусть гамбит и идиотский, — сказал он, — но дурак ты.
Андрей уставился на доску, чертыхаясь и вздыхая.
Крис встал из-за стола и беспокойно зашагал по комнатушке на чердаке.
— Что с тобой, Крис?
— Я хочу есть, курить и мне надоело сидеть взаперти. Я хочу увидеть Дебору.
— Я еще не слышал, чтоб кому-нибудь нравилась жизнь в гетто, так что ты не первый, — сказал Андрей.
— Есть у этой жизни и преимущества: я перестал пить, и посмотри, каким я стал стройным, — Крис погладил себя по животу.
— Так в чем же все-таки дело? — снова спросил Андрей.
— Уезжать или не уезжать. Черт подери, я понимаю, как важно, чтобы я уехал из Польши, я же знаю, где спрятаны архивы, но я и раныие-то не мог оставить Дебору, даже когда думал, что она меня ненавидит. А теперь, клянусь, не знаю, хватит ли у меня сил уехать.
— Женщины, женщины, — проворчал Андрей, — умеют они влезть в душу. — Он встал рядом с Крисом, положив ему руку на плечо. — Я уверен, что, когда придет время, ты примешь правильное решение, а если тебе повезет, то оно и для нас окажется счастливым.
Оба одновременно застыли, стараясь расслышать что-то шестым чувством; через считанные секунды раздалось пять коротких звонков.
— Я никогда не привыкну к этому чертовому звонку, — сказал Крис.
Вошел Вольф Брандель с большим чемоданом.
— Кто играет черными? — посмотрел он на доску.
Крис показал пальцем на Андрея.
— Фу, — скривился Вольф.
— Есть сигареты? — спросил Крис.
— Я не курящий.
— Во, черт.
— Вот что, Андрей, прибыли три ”Кар-98” и семьдесят патронов к ним. Почти новенькие. И еще нам повезло на четыре маузера, 9 мм, послезавтра получим.
— Прекрасно, — сказал Андрей, — при таком темпе через несколько недель мы вооружим половину бойцов. Как Рахель?
— Спасибо, хорошо.
— Что там у тебя в чемодане?
— Хочу перенести в свой бункер немного ”кнейдлех”. Вчера мы испробовали один. Бам! — и болты с гайками во все стороны. Надо поговорить со Шлосбергом о создании настоящей гранаты, большой, — Вольф показал руками, насколько большой, — вроде наземной мины, которую можно взрывать электроискрой. Диаметром побольше метра и внутри тысячи две болтов с гайками.