Леон Юрис – Милая, 18 (страница 73)

Андрей махнул Вольфу. Тот с детства ненавидел крыши: у него сразу начинала кружиться голова. Он прополз метров пять, видя только край крыши, думая только о том, как грохнется вниз. Он закрыл глаза. Все закружилось. Он замер. До Андрея, до трубы, где он лежал, было далеко-далеко.

Андрей начал нервничать. Ему хотелось накричать на Вольфа, подстегнуть его, приказать. Время-то уходит. Ползти навстречу? Нет, с улицы наверняка заметят. Но и там оставаться Вольфу нельзя: немцы с минуты на минуту могут добраться до него.

”Давай, парень, давай, — молил Андрей. — Ползи, мальчик, ползи же”.

Пот, катившийся по лицу Вольфа, начал леденеть. Он поднял голову.

”Еще немножко... еще... капельку...” Он прополз несколько сантиметров... и еще несколько... Ближе, ближе, ближе. Андрей приподнялся, протянул руку, схватил его и протащил последних метра два. Вольф весь дрожал.

— Лезь внутрь, — сказал Андрей, толкая Вольфа головой вперед в укрытие.

Последним влез Андрей. Грязь и паутина накопились тут за много десятилетий. Он достал спущенные им к карнизу черепицы, поставил их на место и, когда приладил последнюю, в убежище стало совсем темно.

Четыре человека лежали в треугольнике, образованном балками, стропилами и стеной. Каждому досталось по три доски. Под балками был прогнивший пол, часть которого переходила в карниз, нависавший прямо над улицей. Они лежали в ряд, так что ноги одного касались головы другого. Перевернуться со спины на живот можно было только с огромной осторожностью.

— Все устроились? — спросил Андрей шепотом.

Они ответили, что все в порядке. Клоп укусил Вольфа чуть не в самый глаз.

— Ты здесь уже бывал, Андрей?

— Однажды пришлось провести здесь шесть часов.

— Господи!

— Правда, не в такой приятной компании. На пол не спускайся, он прогнил и может обвалиться. Растирай ноги соседа, для улучшения кровообращения.

Андрей пристроил в угол ”шмайзер” и увидел слабый луч света на краю карниза. Он кое-как умудрился поднять голову и прижаться к щелочке.

— Э, да тут доски разошлись, я вижу мостовую. — Он вставил карманный нож в щель, чтобы увеличить ее. — Мне виден дом 18 на Милой.

— Что там происходит?

— Полным-полно немцев. Должно быть, ищут бункер.

До них доносились снизу немецкие приказы и ругань. Немцы нашли на улице какого-то еврея и начали пытать его, чтобы он показал вход в бункер на Милой, 18.

На крыше послышались шаги, и они затаили дыхание.

— Нет здесь евреев, сержант!

— Никогда не знаешь, где эти паразиты прячутся. Один пусть остается сторожить здесь, другой — на другом конце крыши.

— Слушаюсь.

Андрей рассчитал, что солдаты стоят у того места, где начинается скат, метрах в пятнадцати от них. Судя по акценту, — украинцы.

Балки впивались им в тело, но никто не смел шевельнуться: малейший звук мог выдать их.

Они совсем замерли, услышав звон разбитого стекла. На чердаке под ними рубили топорами двери, расколачивали молотками стены. В поисках тайников немцы могли совсем разрушить дом.

Все четверо одновременно дотронулись до своего оружия, словно это могло что-нибудь изменить.

Слышались проклятия и ругань разъяренных преследователей, свистки. Во дворе нашли какого-то еврея, спрятавшегося в канализационном люке.

На крышу поднялись еще солдаты.

”Ваши люди проверили эту крышу? Евреи часто прячутся на крышах”, — донеслось до них.

Стучали молотки, осыпалась разбитая черепица, трещали старые балки. Вольф беззвучно заплакал. С каждым новым ударом по крыше враг приближался к карнизу.

Андрей думал только об одном: когда молоток разобьет черепицу над ним, он выпустит всю обойму в их рожи.

Спокойнее всех был Шимон. ”Будь, что будет, — говорил он себе, — какая разница”. Его родители, сестра, брат — все погибли. За те годы, что он создавал рабочий сионизм, он усвоил: когда пересыхает источник идеализма, нужно спокойно принимать действительность такой, какова она есть. Теперь наступает конец. Ни одного дорогого существа рядом. Жениться не пришлось. Чтобы быть женой сионистского вожака, нужно быть такой женщиной, как Сильвия Бран-дель. У него не было даже подруги. Он завидовал Андрею. Шимон был обручен только с сионизмом.

Привязавшись ремнями, немцы спустились по скату крыши. Андрей молился, держа палец на курке. ”Надежда лишь на то, что мы слишком близко к краю, — подумал он, — и сюда они не дойдут”.

Прошел час, потом два, потом три.

Наконец удары молотка над ними и под ними прекратились.

Только теперь, когда спало нервное напряжение, они по-настоящему почувствовали физическую боль. Руки и ноги затекли. Осторожно, по очереди, они меняли позы, растирали занемевшее тело себе и друг другу.

Нужно было все делать бесшумно: украинцы еще оставались на крыше, а на улице продолжалась облава.

Вольф мысленно играл в шахматы. Фигуры стояли на невообразимо красивой доске. Черные были из золота, а белые — из слоновой кости. И все украшены различными драгоценными камнями. Ход пешкой. Нет, слоном. Он старался думать хорошенько. Но доска вдруг превратилась в пыльную планку от забора. ”Рахель... Нельзя о ней — я заплачу”.

Андрей облизнул губы. ”Еда! Ого, сколько! Дебора, зачем ты столько наготовила? Совсем, как мама. Гефилте фиш[69] замечательная”.

Андрей принюхался. Он медленно выходил из забытья. Пахнет дымом. Кирпичная труба рядом с ним нагревалась. Работа немцев. В гетто многие трубы скрывали вход в потайные помещения. Немцы разводили огонь и выкуривали прятавшихся евреев. Вскоре и их убежище превратилось в душную печь. Они обливались потом. Стало невыносимо жарко. Клубы дыма просачивались через известку. Андрей задыхался. Он повернул голову к щели, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— По этой трубе свободно проходит дым, — крикнул кто-то внизу. — Вычеркни ее из списка.

Андрей снова закрыл глаза и снова увидел еду. Снова открыл их. Свет мелькнул с одной стороны, потом с другой. Андрей посмотрел в щелку между досок. Ослепительный искусственный свет. Он снова перевернулся на спину — и над ним вспышки света. Наверное, уже ночь. Он несколько минут прислушивался. Нет, на крыше все тихо.

— Шимон, — рискнул позвать он шепотом, — Шимон.

— Да, Андрей.

— Крис?

— Он без сознания, — сказал Шимон. — Он то приходит в себя, то снова впадает в забытье.

— Вольф?

В ответ раздалось неясное бормотание.

— Вольф, — Андрей потряс его за плечо. Снова что-то неразборчивое в ответ.

— Наверное, уже ночь. Они шарят прожекторами.

— Я тоже так думаю, — отозвался Шимон.

Андрей опять посмотрел в щелку, стараясь что-нибудь увидеть, кроме вспышек. Возле Милой, 18 все еще толпились эсэсовцы. Он пощупал свой ”шмайзер”: может, выйти из укрытия и дать очередь по прожекторам? Нет, в него успеют выстрелить раньше.

— Не думаю, что тем, кто в бункере, лучше, чем нам. Нас, по крайней мере, не ищут, — произнес Андрей.

— Ничего не поделаешь, нужно ждать, — ответил Шимон.

— Да...

Они замолкли, услышав шаги над собой, — патрульные проклинали свое ночное дежурство на крыше.

Действительно, делать нечего, нужно ждать. Андрей закрыл глаза, надеясь снова увидеть много всякой вкусной снеди.

Свистки.

Андрей с трудом приподнял веки. Попробовал пошевелить руками. Занемели. Затылок, плечи — как камень. Пальцы... сначала растереть пальцы. Он растопырил их, как клешни. Разогнуть — согнуть, разогнуть — согнуть. Потом подвигал запястьями, потом растер ноги, бока. Все тело закололо иголками. Постепенно кровь начала циркулировать.

— Шимон!

— Что, Андрей?

— Как Крис и Вольф?

— Совсем закоченели. Уже два часа молчат. Я считаю минуты. Уже, наверное, снова день.

— Не знаю.