Леон Юрис – Милая, 18 (страница 70)
Глава вторая
Белокурый, голубоглазый, подтянутый, умный и трудолюбивый оберфюрер СС Альфред Функ стоял, выпрямившись, во главе полированного стола. Его внимательно слушали сидевшие слева Рудольф Шрекер и доктор Франц Кениг и справа — начальник гестапо Гюнтер Зауэр и штурмбанфюрер Зигхольд Штутце, только что назначенный на пост начальника варшавской полиции. Хорст фон Эпп, сидевший на другом конце стола, смотрел в окно: ему было скучно.
Функ столько раз уже зачитывал различные устные приказы из Берлина относительно ”еврейского вопроса”, что смысл был ясен независимо от слов, в которые был облечен тот или иной приказ. К тому же, Функ читал очень монотонно.
— ”Те, кто остался в гетто, являются коммунистами, преступниками, извращенцами и агитаторами”.
Четверо согласно кивали. Фон Эпп сворачивал бумажную трубочку.
— Гиммлер решил, что во имя справедливости мы должны уничтожить этот позор. Последний этап ликвидации гетто мы проведем быстро.
Каждый из присутствующих немедленно прикинул, что именно потребуется от него лично.
Для Рудольфа Шрекера ликвидация еврейской проблемы в его районе была бы облегчением: слишком уж она была сложна. Кроме того, память о его делишках будет навсегда похоронена в гетто.
Для Франца Кенига приказ не был неожиданностью. Он знал, что гетто ликвидируют, и уже вел переговоры о новых военных заказах с использованием рабочей силы в Травниках и Понятове.
На Зауэра приказ вообще не произвел впечатления. Полицейскому всегда найдется дело. Решат одни проблемы — появятся другие. Гестапо никогда не сидело и не будет сидеть сложа руки. Погасят один пожар — вспыхнут два новых. Какая разница.
Хорст фон Эпп не мог дождаться, когда кончится заседание: ему не терпелось добраться до телефона и узнать, прибыли ли из Праги новые девочки.
Больше всех приказ касался Штутце. Это ему придется на деле, а не на словах выкапывать всю эту гниль. Евреи проявили огромную изобретательность, всю зиму рыли убежища под землей, и чтобы их оттуда выковырять, ему понадобятся дополнительные силы.
— Вы, конечно, знаете, что евреи зарылись под землю и живут там, как кроты. По улицам гетто можно часами ходить, не встретив ни малейшего признака жизни, — сказал Штутце. — Согласно данным Еврейского Совета, их осталось от сорока до пятидесяти тысяч. Нельзя не учитывать и тот факт, что они вооружаются.
— Уж не думаете ли вы, что евреи будут сражаться? — резко оборвал его Функ.
— Нет, конечно, оберфюрер, — слишком быстро проговорил австриец, — но вы же сами сказали, что в гетто укрылись преступники и коммунисты.
— Не сомневаюсь, что вашего ”Рейнхардского корпуса” более чем достаточно, — подвел итог Функ.
Штутце побледнел. Функ лишил его возможности просить новых подкреплений.
— Конечно, оберфюрер!
— Прекрасно, значит, завтра вечером я хотел бы ознакомиться с вашим планом ликвидации.
— Безусловно, оберфюрер.
— А вы, доктор Кениг, изложите мне в письменном виде, что вам потребуется для перевозки фабричного оборудования.
Кениг кивнул.
— До завтрашнего вечера, господа.
Они поднялись все разом.
— Хайль Гитлер!
— Хайль Гитлер! Герр Зауэр, на минутку, пожалуйста.
Начальник гестапо снова сел. Задержался и Хорст фон Эпп.
— Что вам удалось узнать, — обратился Функ к Зауэру, когда все ушли, — относительно архивов в гетто, о которых я вам говорил в последний приезд?
— Почти ничего. Евреи оберегают своих ”летописцев” с невероятным усердием. Даже полиция о них ничего не знает. Боятся возмездия, вероятно.
— О чем идет речь? — спросил Хорст.
— О еврейской мании вести записи. Мы уже очень много откопали в резервациях по всей Польше и, главным образом, в лагерях особого режима. Нас давно предупредили, что здесь есть целая организация, ведущая записи.
”Ну и ну”, — подумал Хорст.
— Мы не можем произвести окончательную ликвидацию, пока не найдем эти записи, — продолжал Функ. — Гитлер лично дал мне особые указания касательно того, что эта еврейская ложь должна быть найдена. Нельзя допустить, чтобы их выдумки, столь далекие от действительности, были опубликованы.
Намек не взволновал Зауэра. Функ почувствовал это и повысил голос:
— Хватит того, что ложь о наших лагерях была тайно вывезена из Польши.
— Возможно, — спокойно сказал Зауэр, — фюреру стоит побеспокоить наших друзей-итальянцев, чтобы узнать, как это могло случиться.
— Это дело гестапо — узнавать такие вещи и пресекать их раньше, чем они могут совершиться.
Хорст прислушался — спор заходил слишком далеко. Кому-то придется уступить.
— Нам нужны точные сведения об архивах в гетто, — отрезал Функ.
— Кое-кто так торопился замести следы своих сделок, — возразил Зауэр, — что раньше времени уничтожил Могучую семерку, а с ней и мою сеть осведомителей.
Намек был очевиден. Добрая половина нацистов в Варшаве была заинтересована в том, чтобы Максу Клеперману навсегда закрыли рот.
— Если кто-нибудь в гетто и знает об этих архивах, так это Александр Брандель, но его всю зиму не было видно. Нам известно, что под Милой, 18 есть бункер, но мы не можем найти вход, — продолжал Зауэр, как бы думая вслух.
— Я прикажу Штутце немедленно отыскать этого Бранделя, — решил Функ. Ему не хотелось осложнять дело и не терпелось избавиться от Зауэра, который его не боялся. — Тогда мы сможем приступить к ликвидации гетто.
* * *
Функ разместился в той же гостинице ”Бристоль”, что и фон Эпп, только двумя этажами ниже. Два эсэсовца стояли у его дверей. Ординарец Функа впустил фон Эппа и сообщил:
— Оберфюрер принимает ванну!
Он приготовил для фон Эппа коктейль и ушел в спальню.
Опять он принимает ванну! Перед каждым заседанием принимает, после каждого заседания принимает — бывает, раз по шесть в день. А бывает, что прямо на вечеринках, когда девочки уже начинают вытворять немыслимые штучки, Функ извиняется и бежит в душ.
Читать еврея Зигмунда Фрейда официально запрещалось, но Хорст все же взял с собой в Варшаву несколько томов. У Фрейда он то и дело находил любопытные объяснения необычному поведению своих нацистских коллег. Хорст решил, что маниакальное пристрастие Функа к чистоте не что иное, как подсознательное стремление отмыть свою душу мылом. Вот только мыло теперь прескверное, не мыло, а эрзац.
Хорст задумался о том странном впечатлении, которое произвело на него сегодняшнее заседание. Не раз случалось ему сидеть на всяких заседаниях, когда Функ и другие в очередной раз провозглашали нацистские догмы и отправляли каждого на его веселенькое задание под чеканное: ”Хайль Гитлер!” Но сегодня в их поведении появились первые трещины, крошечные признаки сомнений и страха.
Рудольф Шрекер облегченно вздохнул, узнав, что гетто будет ликвидировано. Кениг — это всем было видно — тут же стал прикидывать, как ему перевести свои капиталы в Аргентину — единственную страну, симпатизирующую нацистам. А Штутце предстоящий процесс окончательной ликвидации явно испугал. Он даже не сумел скрыть свою трусость.
Зауэр? Подходящий тип, вроде меня. Никогда не колеблется, знает свое дело, работает не покладая рук. Как и я, несгибаемый.
Но всех интереснее Функ. По нему было видно, какая паника поднялась в Берлине из-за каких-то там еврейских архивов. Он спасовал перед Зауэром, чего раньше никогда не бывало.
Функ вышел в гостиную в махровом халате, еще покрытый капельками воды.
— У вас усталый вид, Альфред, — сказал Хорст.
— Есть средство, рекомендованное врачами для таких случаев.
Ординарец стоял позади Функа, вытирая ему волосы. Функ отпустил его, зажег сигарету, плюхнулся в кресло, потянулся. Халат наверху распахнулся, открывая вытатуированные у левой подмышки стрелы — любимая эмблема эсэсовской элиты.
— Есть у меня две сестрички-чешки, только что из Праги. Отзывы о них отличные. Выглядят — не ахти как, но, видимо, вытворяют нечто невообразимое, — продолжал Хорст.
— Хорошо. Мне не помешает маленькая разрядка.
Функ вышел в спальню со своим бокалом, не закрыв за собой дверь, чтобы можно было продолжать разговаривать.
В начале их знакомства Функ возненавидел Хорста фон Эппа. Его цинизм, насмешливость, явное отсутствие преданности нацистским идеалам и постоянные колкости на заседаниях несказанно раздражали Функа. Но постепенно Хорст стал ему нравиться.
Хорст фон Эпп руководил своим отделом с завидным немецким умением. Более того, ему не было равных в доставании офицерам девочек из всей Европы, и если привыкнуть к его зубоскальству, то оно не кажется таким уж оскорбительным. Функ понял, что фон Эпп больше всех высмеивает самого себя.
Нравился ему фон Эпп еще и тем, что был интересным собеседником, хоть Функ и неохотно себе в этом признавался. С тех пор, как в 1930 году он вступил в партию, его окружали молчаливые люди, лишенные чувства юмора, считавшие опасным не только высказывать, но и иметь свои личные суждения, и он дал себе зарок молчать.