— Что вы собираетесь со мной сделать? — резко спросил Крис.
— Я много думал об этом. Выпустить вас из Польши не в моей власти. Значит, мы должны продолжать игру. Вели мы ее честно, проиграл я. С другой стороны, что толку, если гестапо наложит на вас лапу. Я любитель красивых жестов. Собирайте чемодан!
Хорст повел машину по Иерусалимским аллеям. Там бродили поляки и мрачные немецкие солдаты в поисках места, где бы повеселиться по случаю Рождества.
Машина остановилась у ворот гетто напротив Тломацкой синагоги.
— Идите в гетто, — Хорст протянул Крису кенкарту и специальные документы. — Эти бумаги избавят вас от неприятностей с полицией, пока вы не найдете своих друзей. Через три дня я подам рапорт о вашем исчезновении. За это время вы успеете там скрыться.
— Боюсь, что друзей я потерял, — сказал Крис.
— Ну что вы, у евреев система информации налажена безупречно. Уж они-то точно знают, каким образом отчет о лагерях уничтожения ушел из Польши.
— Вы стопроцентный персонаж из сентиментального романа, — сказал Крис, выходя из машины.
— Ладно, трижды ура торжеству морали! Если после войны доведется встретиться, замолвите за меня словечко. Всегда будут требоваться бывшие немецкие бароны на роли садовников, дворецких и просто злодеев для кинофильмов. У меня много талантов.
Он нажал на акселератор и рванул с места.
* * *
Вымершие улицы гетто. Крис поднял воротник пальто и пошел наугад сквозь метель. С того момента, как он вошел в гетто, за ним следили с крыш. Он блуждал, пока не почувствовал усталость. Куда идти? С кем он может встретиться? Какой странный конец. Есть ли вообще люди в этом безмолвии? Теплится ли здесь еще жизнь? И в этот момент он услышал, что его кто-то окликнул. Он обернулся, но никого не увидел.
— Иди сюда, — услышал он снова и пошел на голос.
* * *
Он сидел один на чердаке в доме №18 по Милой. Вошел Андрей. Крис встал и повернулся к Андрею спиной.
— Ну что ж, пусть свершится правосудие Божие. Грешник стоит перед...
— Хватит, Крис! Мы знаем, как отчет дошел до Лондона. Спасибо.
Крис закусил губу, сдерживая слезы.
— Держи пистолет. Потом покажу, как ориентироваться в этих лабиринтах. Поставлю тебе здесь койку. Если услышишь пять коротких звонков — свои, один длинный — уходи по крышам. Нужно быть очень осторожным: крыши обледенели.
— Андрей...
— Да, да, все понимаю.
Крис снова остался один. Он выглянул в слуховое окошко в скате крыши. Метель кончилась, и по ту сторону стены были видны остроконечные верхушки костелов. Там, наверно, сейчас полно коленопреклоненных людей. Молятся, поют... Думают ли они хоть в этот момент о тех, кто в гетто? Вспоминают ли, что их Иисус был евреем? Криса захлестнуло странное чувство облегчения. Никогда еще у него не было так светло на душе.
Пять коротких звонков.
— Дебора...
— Ничего не говори, Крис. Я тебя только обниму, а ты молчи... молчи...
Часть четвертая
ЗАРЯ
Глава первая
Александр Брандель по-прежнему угрюм и замкнут, ни с кем не общается, даже с нами почти не разговаривал всю зиму. ”Общество попечителей сирот и взаимопомощи” все еще на легальном положении и имеет все привилегии обладателей кенкарт. Я взял на себя, так сказать, ”официальную” часть обязанностей Александра. До сих пор есть еще много дел с Еврейским Советом — продуктовые талоны и т.д.
Гетто похоже на морг. Вряд ли даже на луне так тихо и пустынно.
Во время ”большой акции” женщины, которых отправляли на Умшлагплац для депортации, брали с собой шелковые одеяла и перины, но оказалось, что тащить их тяжело. Поэтому они их вспарывали на крышах, вытряхивали пух и перья и брали с собой только ткань, надеясь чем-нибудь набить по приезде на место. На некоторых крышах пуху особенно много и когда дует ветер, кажется, будто идет снег.
Мы полагаем, что нас здесь осталось тысяч сорок. Несколько тысяч на швейном комбинате и на щеточной фабрике. Примерно тысяча из нас имеет персональное ”правожительство” (почему — мы не знаем), а большинство — ”дикари”. Гетто превратилось в подземный город с лабиринтами туннелей, тайных убежищ, подвалов, вырытых под уже существовавшими подвалами. Полиция и украинские ”соловьи” разрушили пустые дома, чтобы в них нельзя было жить.
Мы полностью отрезаны от малого гетто, из которого евреев выселили с год назад, а деревоотделочную фабрику закрыли. В бывшем малом гетто снова селятся поляки и ссорятся между собой из-за красивых домов на Сенной и Слиской. Эти дома достаются им бесплатно: депортированным платить не надо!
Этой зимой мы старались устроить главных наших активистов на арийской стороне. Давид Земба с семьей неохотно покинул гетто, но я слышал, что он живет в Варшаве и уезжать из страны не собирается. Шестерых из тех детей, что спаслись из приюта на Низкой и жили в подвале на Милой, 18, нам удалось устроить в францисканский монастырь на Лаской.
Еврейская боевая организация насчитывает около семисот бойцов. Они проходят военную подготовку, изучают тактику уличных боев, различные виды оружия, ”топографию” крыш. У нас двадцать так называемых боевых отрядов — вооружена из них только треть. Семь отрядов сионистов-социалистов, два — бундовцев, четыре — коммунистов, два — бетарцев, остальные — религиозные и другие. У ревизионистов хорошо вооруженный отряд человек в пятьдесят или больше в бункере под Наливками, 37.
Боеприпасы, продукты, лекарства спрятаны в десятках бункеров по всему гетто. Наше основное оружие — польские винтовки, примерно штук тридцать, и около тысячи патронов к ним. Затем пятьдесят шесть девятимиллиметровых пистолетов различных образцов (немецкий маузер, парабеллум, шведский латис). С редким оружием много возни, но мы его берем, несмотря на то, что патроны к нему дорого стоят и их достать трудно. Есть у нас несколько итальянских пистолетов ”баретта” и два венгерских, но к ним только восемь патронов. Есть у нас еще тысячи бутылок со взрывчаткой и около тысячи самодельных гранат, изготовленных по химической формуле нашего гения Юлия Шлосберга, еще десятка три польских гранат и набор стилетов.
Последнее изобретение Шлосберга — жестянка, набитая гайками и болтами. Отверстие покрыто тонким слоем воска и заполнено пластиковой капсулой с воспламеняющимся веществом. Срабатывает. Мы четыре раза их проверяли в пустых домах. Взрыв получается такой силы, что некоторые болты пробивают стену в соседнюю комнату. Мы прозвали это оружие ”кнейдлех”[65].
У Еврейской боевой организации есть четыре главных бункера. Штаб Шимона Эдена (Лешно, 92), подвал Дома бундовцев на Гусиной,43 и наш на Милой, 18 (сейчас в нем находятся человек сто, включая восемнадцать детей) составляют ”центральное командование”. У Роделя несколько маленьких бункеров на севере, в районе швейной фабрики, и основной — под церковью прозелитов! Отец Якуб словно воды в рот набрал — настоящий друг. Еще один командный пункт в районе щеточной фабрики. Там Вольф Брандель. Ему еще и двадцати нет, но он нас поражает своей находчивостью и выдержкой. Главный его бункер на Францисканской, у самой стены гетто, под двумя фабричными цехами. Рахель Бронская (она теперь боец) тоже живет там. Стефан Бронский считается лучшим связным в гетто.
Щеточная фабрика все еще выпускает по шесть тысяч щеток в день, а это значит, что туда поступает непрерывный поток сырья, часть которого попадает к Вольфу за взятки поставщикам и прием щикам. Поставляемые продукты и сырье можно легко продать, а деньги пустить на покупку оружия.
Еще перед переездом Давида Зембы на арийскую сторону у нас состоялось последнее собрание Клуба добрых друзей (от его состава осталась половина), на котором постановили немедленно спрятать все записи, кроме текущих. Пятьдесят тетрадей в закупоренных молочных бидонах зарыли в четырнадцати различных местах. Еще в десять молочных бидонов и железных ящиков вложили неразобранные документы, фотографии, стихи, эссе. Где зарыты все эти бидоны и ящики, знают всего шесть человек: Давид Земба, Андрей Андровский, Габриэла Рок, Александр Брандель, Кристофер де Монти и я. Но и Давид, и Андрей, и Габриэла, и Алекс знают только часть мест, чтобы в случае чего нельзя было добраться до всего архива. Мы решили, что самое важное — устроить выезд из Польши Кристофера де Монти, так как надеемся, что ему удастся привлечь внимание мировой общественности к положению евреев. Но за ним охотятся на арийской стороне, и осуществить его отъезд практически невозможно.
Капелька хороших новостей. Хоть Финляндия — союзница Германии, она наотрез отказалась выдать свою еврейскую общину (две тысячи человек) Эйхману, несмотря на его упорные требования. Старый маршал Маннергейм[66] пригрозил, что он отдаст приказ финской армии защищать евреев. Мы слышали, что то же самое происходит и в Дании, и в Болгарии, и в Румынии. Господи, чего бы мы только ни сделали, будь на нашей стороне Армия Крайова, которая сейчас насчитывает четверть миллиона человек!
Архивы Клуба добрых друзей хорошо спрятаны, я чувствую, что и моя работа подходит к концу. Мне так одиноко без Сусанны и без мамы. Годы кропотливого труда над этими записями при плохом освещении не прошли бесследно — я почти совсем уже не вижу, а из-за сырости началось воспаление суставов, и они не перестают болеть. Как долго мы сможем еще продержаться? Многие ли из нас уцелеют? Два человека? Пять? Пятьдесят? Сколько? А Еврейская боевая организация! Это же армия безумцев! Никому даже во сне не снится, что мы можем оказывать сопротивление больше двух-трех дней. Какой же в этом смысл? Когда мы начнем сражаться? И начнем ли вообще? Кто из нас первым осмелится выстрелить в них? Кто?
