Леон Юрис – Милая, 18 (страница 68)

* * *

Шимон Эден стукнул кулаком по столу, когда Андрей пересказал ему свой разговор с Романом. В комнате на чердаке стало совсем мрачно. То-лек, Александр Брандель, Анна, Ирвин, Вольф Брандель, Шимон Эден — все были подавлены. У всех одновременно пронеслась в голове одна и та же мысль: это конец.

Раздалось пять коротких звонков — условный знак для своих. Вошел Родель. Все на него уставились в надежде на чудо, зная, что чуда быть не может.

— Они могут дать нам четырех вооруженных людей, не больше, у них действительно больше нет.

Толек шептал про себя фамилии писателей, врачей, актеров, журналистов, сионистских деятелей, которых забрали на Умшлагплац за последние пять дней. Списку не было конца.

— Довольно, — прервал его Андрей.

Но Толек продолжал бубнить:

— Все умерли, ничего нет, фермы нет, все, все умерли.

— Замолчи, — повторил Андрей.

Анна Гриншпан, отчаянная Анна, сама стойкость, не выдержала и разрыдалась. Никто не решался ее успокаивать.

— Алекс, скажите что-нибудь, — взмолился Шимон Эден.

Но Алексу теперь нечего было сказать.

— Умерли... все умерли. Ништу кейнер, кейнер ништу[63]...

— Прекратите ныть! — заорал Андрей.

Ирвин облизнул сухие губы. От слез затуманились толстые стекла очков, и, кроме расплывчатых силуэтов, он ничего не видел. За пять дней он потерял и Сусанну, и мать. И все-таки он продолжал работать с Александром Бранделем.

— Шимон, Андрей, товарищ Родель... я... я собрал все документы Клуба добрых друзей и спрятал их в молочные бидоны и в несгораемые ящики. У меня сегодня был разговор с вашими комитетчиками. Они со мной полностью согласны, что, если ничего не выйдет из последней попытки получить помощь, мы должны сжечь гетто и все покончить самоубийством, — сказал он.

— Вы не имеете права встречаться с кем бы то ни было без моего ведома, — неуверенно заметил Шимон.

— У нас нет времени на соблюдение правил, — ответил Ирвин.

— Кто из нас не думал о самоубийстве! — вскричала Анна.

Наступило молчание. Больше нечего было сказать.

— Как сионист рабочего крыла... как рабочий сионист... — забормотал Шимон. — Как еврей и сионист рабочего движения, — повторял он, думая о том, как хорошо было бы умереть, — и как командующий Еврейской боевой организацией я не могу издать приказ о самоубийстве. Но если этого хотят все, я снимаю с себя полномочия командующего и подчиняюсь общему решению.

Андрей пристально посмотрел на своего товарища. Шимон был солдатом. Сильным человеком. Вожаком. Теперь и он сломлен. Смуглое лицо словно утратило свои волевые черты.

— Я не подчинюсь этому приказу, — сказал Вольф Брандель, самый младший командир в гетто, направляясь к двери. — Моя невеста и я хотим жить, и если они нас схватят, мы постараемся, чтобы это им дорого обошлось. Если хотят, — Вольф перешел на крик, — пусть добираются сюда и пытаются взять меня здесь! — Он вышел, хлопнув дверью.

— Так, — кивнул головой Андрей, — среди нас еще остался сильный человек.

— Господи! Господи! Помоги нам! — Толек упал на колени. Что мы такого сделали? Что?

Молча, избегая смотреть друг на друга, они просидели всю ночь до зари, пока, обессиленные, не забылись коротким тревожным сном.

* * *

”Большая акция” закончилась так же неожиданно, как и началась. 16 сентября 1942 года депортация прекратилась.

В Варшавское гетто было согнано около шестисот тысяч человек. К моменту окончания ”большой акции” масса людей погибла от голода и эпидемий, десятки тысяч были расстреляны, отправлены в трудовые лагеря, а потом и в лагеря смерти, так что в конце концов там осталось в живых меньше пятидесяти тысяч человек.

Глава тринадцатая

Хорст фон Эпп, похожий на иллюстрацию к книжке ”Родовитый немецкий барон”, стоял в квартире Криса у окна, любуясь первым в эту зиму снегопадом и наслаждаясь музыкой Шопена. Хлопая себя по бокам, чтобы согреться, вошел Крис. Он кивнул Хорсту, давая понять, что рад неожиданному визиту.

— Надеюсь, вы не сердитесь, что я пришел без приглашения да еще сам налил себе виски, — сказал Хорст, направляясь к буфету, чтобы приготовить скотч и для Криса.

— Нисколько. В этой квартире нет такой вещи, которую ваши приятели не осмотрели бы уже двадцать раз.

— Люблю Шопена, — заметил Хорст, когда кончилась пластинка, — а эти болваны только Вагнера играют. Чтобы угодить Гитлеру. Правда, в первом снеге есть что-то чарующее?

Крис отдернул портьеру алькова, стащил с себя сапоги и промокшие носки, надел домашние туфли.

— Веселого Рождества! — сказал Хорст, протягивая ему бокал.

— Ну и сукин же я сын! Совсем забыл, что Рождество!

— Я поднимаю этот бокал за тех несчастных арийцев, которых послали на Восточный фронт мокнуть на чудном, красивом снегу во славу Фатерланда, — сказал Хорст.

— Аминь, — заключил Крис, и они чокнулись.

— Мы вот-вот проиграем битву под Сталинградом, верно, Крис?

— Еще немножко — и вы вообще проиграете войну, барон. Вашему начальнику генерального штаба почитать бы воспоминания Наполеона — он узнал бы, что делает в России матушка-зима с незваными гостями.

— Я это узнал с неделю назад. Вдруг понял, что немцы проигрывают войну. На всех новогодних встречах чувствуется растерянность, настроение у всех мрачное. Сталинград, Эль-Аламейн[64], высадка американцев в Северной Африке. Но знаете, кто меня по-настоящему беспокоит? Американцы. Американцев почему-то недооценивают. Почему?

— Принимают добродушие за слабость, а это все равно, что не придавать значения русской зиме.

— В будущем году, — сказал Хорст, — разбомбят Берлин. Какая жалость! Ох, как они с нами рассчитаются! Ну, да ладно, веселого Рождества! — Хорст поставил бокал и снова загляделся на падающий снег. — Крис, польское правительство в Лондоне только что опубликовало некий отчет. О так называемых лагерях уничтожения в Польше. Слышали что-нибудь?

— Что-то такое слышал.

— Скажите, как вам удалось переправить этот отчет за пределы Польши?

— Почему вы думаете, что это сделал я? — возразил Крис, не слишком стараясь, чтобы его слова звучали убедительно.

— Потому что было уязвлено мое мужское самолюбие. Оно было уязвлено, когда прелестная шлюшонка Виктория Ландовская из Лемберга оказалась не шлюшонкой и даже не Викторией Ландовской.

— Ищите женщину. От них все беды.

— То-то и беда, что я не мог ее найти. Мой друг Кристофер де Монти на моих глазах избирает восхитительную стезю порока. Он уже напоминал студенистую, пропитанную алкоголем губчатую массу, как вдруг появляется Виктория Ландовская, и Кристофер опять превращается в образцового американского парня. Я задумался над этим превращением. А вычислить остальное было уже нетрудно.

— Господи, Хорст, вы прямо-таки ясновидящий. Значит, теперь начальник гестапо напустит на меня собак, вольет в меня литр касторки и защемит член, чтобы заставить заговорить?

— Перестаньте пороть чушь. У гестаповских тупиц месяцы уйдут на раскрытие этого дела. И вашу дежурную улыбку журналиста приберегите для кого-нибудь другого. Все знаю: как это возможно, такой славный цивилизованный немецкий народ, — дальше следует перечисление музыкантов, поэтов, врачей и всех наших заслуг перед миром, — как же такое может быть? Сто лет понадобится, чтобы великие философы и психологи нашли этому разгадку.

— А я ее выражу просто, — сказал Крис. — Вы — скопище диких зверей.

— Ну, нет, Крис, к зверям нас причислить никак нельзя: звери не истребляют свой собственный род. Единственное животное, которое это делает, — это человек. Как я оказался причастен к этому истреблению? Но на мне вины не больше, чем на вас, а может, и меньше. Меня заманили. А вы, дорогой Крис, и вам подобные моралисты во всем мире своим заговором молчания снимаете с нас вину за геноцид.

— ”Заговор молчания”, — пробормотал Крис. — Да, согласен.

— Ладно, черт с ней, с моей шкурой! После войны все это раскопают, человечество содрогнется от ужаса, а потом скажет: ”Не будем вспоминать прошлое. Что было, то было”. И вся Германия хором ответит: ”Аминь!” И начнется: ”Ведь кроме нас, антинацистов, в Германии вообще никого не было. Лагеря уничтожения? Мы о них понятия не имели! Гитлер? Я его всегда считал сумасшедшим! А что мы могли сделать? Приказ есть приказ”. И тогда мир скажет: вы посмотрите на этих добрых немцев! Повесят в назидание нескольких нацистов, а добрый немецкий народ вернется к своим сапожным верстакам и будет угрюмо ждать следующего фюрера, — на лбу у Хорста выступил пот. Он залпом выпил стакан виски.

— Что вас мучает, Хорст?

— Евреи! Вот кто нашлет на нас проклятие. Они сделают из нас бич человечества на веки вечные.

— Историю пишут оставшиеся в живых, а среди них евреев не окажется, — сказал Крис.

— Это дьяволы. У них есть это сумасшедшее, неутолимое желание — писать слова на бумаге. Эта мания документировать свои мучения... — Хорст задумался. — В прошлые разы, когда их громили, мы получили Библию и ”Долину плача”. А что мы получим теперь? Знаете, Крис, до войны мой брат бывал в палестинской колонии рыцарей-тамплиеров. Каждую зиму искал в пещерах у Мертвого моря древние еврейские рукописи...

— Хорст, почему вы так боитесь будущего? Вот уж не ожидал от вас.

— Потому что подозреваю, что в гетто зарыты под землей тысячи записей, и они-то нас и сокрушат. Не союзные армии, не болтовня о возмездии, а эти голоса мертвых, когда их откопают. От этого клейма нам не уйти. Простите, на Рождество у меня всегда скверно на душе.