Леон Блуа – В отчаянии (страница 8)

Маршенуар, несомненно, унаследовал лучшее от всего его знания. Усопший передал ему заумные методы священного толкования, которые сразу же приобрели вид универсальной алгебры в огненном зерцале этого сосредоточенного ума. Ученик, более стойкий, чем учитель, тут же, во всех мыслимых направлениях, со всей страстью явил неистовый мистицизм интеграла Господней красоты, которую робкий апостол, по натуре совсем не мятежный, мог лишь жаждать со смиренной кротостью святого.

Маршенуар совершил это чудо, превзойдя все дерзкие исследования и догадки, и при этом сохранил в себе сыновнюю подчиненность суверенной власти Церкви. Этот дикий жеребенок, перепрыгнув через пропасть, остался в узде и не рвался из оглобель.

Однако он достиг таких высот, что современное католическое общество уже не могло иметь для него ни малейшего авторитета. Покорность диктовалась рассудком и была лишь воинской почестью, обращенной к евнухам из гарема СЛОВА. Большего от него и не требовалось.

«Соль земли», названную так в священном тексте, принятом в литургической практике всех книжников, он считал лишенной всякого вкуса, недостаточной, чтобы посолить даже кусок свинины, обломочным гравием, годным разве что для шлифовки старого стекла или для насыпи дорожек в светском парке, по которым вышагивают толстые ноги подхалима какой-нибудь мадам.

Погруженный в самые отвлеченные замыслы, он с непомерным ужасом смотрел на вселенскую апостольскую коллегию, на пресловутых клерикалов, которые на самом деле являли собой «свет мира», такой грозный, что никакое глумление не могло его достичь, не излившись при этом на самого Бога, как грязевая буря. Свет мира, ставший людским декроттуаром[17] и подстилкой для лап бегемотов!

Он полагал, что всё это справедливо, и что грандиозная изворотливость духовенства, несомненно, преобразуется из-за очередной волны противления и богословского раздувания статуса Синагоги, и что всеобщее презрение на этот раз усилится только по отношению к палачам.

От пренебрежения к зарождающемуся христианству до пренебрежения к угасающему католицизму, вот наконец-то завершилось странствие в колеснице славы, которая объехала всю землю за девятнадцать веков!

Господь должен был лишь явить себя. Пастыри душ вознамерились разделаться с ним с большей уверенностью, чем первосвященники и фарисеи старого закона, которые, как сказано в Евангелии, не ведали, что творят.

Непрерывное выхолащивание религиозного восторга через посредственность в духовной пище; безжалостная неприязнь, воинствующая ненависть к воображению, изобретательности, фантазии, оригинальности, ко всем проявлениям таланта; закономерное и сопутствующее абсолютное забвение наставления о благовествовании нищим; и наконец, пристрастие желудка и кишечника к самой омерзительной грязи пред лицом сильных мира сего века – таковы зловонные гнойники и язвы на этом огромном, некогда чистом теле!

Маршенуар прислонил ухо к вратам своего ада, чтобы услышать явление Бога, коего собрались уничтожить собственные слуги.

Ему не приходилось надеяться на утешение со стороны мирян. Все они созданы по образу и подобию своих пасторов, о них больше нечего сказать. Увы, в мирской среде, как и в церковной, простодушие почти всегда глупо, особенно если оно не подкуплено!

Его мужественная вера и чересчур красноречивое презрение к религиозной нечистоте поначалу возмутили баранье стадо, которое идет на пастбище под кнутом церковного прихода и под непременное брюзжание доминиканского водопада. К тому же он был беден и, следовательно, уязвим… Он жил один, по соседству с единственным другом, таким же бедняком, который пятнадцать или двадцать раз спасал его от смерти.

Десять лет, предшествовавших его преображению, походили на годы жизни бедного, простоватого, застенчивого, амбициозного, меланхоличного, отчужденного, морализирующего и грубого подростка. Но в довесок к этому багажу он привез из своего городка особую денежную беспомощность, о которой уже упоминалось. Вечный мечтатель не мог видеть вещи такими, какие они есть, и, возможно, свет еще не видывал настолько бедного человека с таким однобоким взглядом на мир, лишавшим его возможности проявить наглость, где следует.

Его кормила только работа переписчика, которая была предлогом и условием его занятости в бесконечном парижском бою, к которому он был так удивительно непригоден, что уже через несколько месяцев лишился всего. Начальник канцелярии, тучный и благосклонный старик, обладавший принципиальностью и волевым характером, однажды сообщил ему, что редакция не намерена оплачивать его безделье, и спокойно, с невероятным достоинством выставил его за дверь. Маршенуар претерпел обычное и стародавнее страдание, так много раз изученное и описанное. Бедный мальчишка не преуспевал ни в чем. Он был одним из тех экзотических фруктов с чудовищной вязкостью, которые не становятся слаще даже после варки и которым нужно долгое время, чтобы дозреть «на соломе»[18], как мудро подметил заматеревший Бальзак.

Позже на основе приблизительных затрат он сделал расчет, отразивший то, что он прожил целых восемь лет из десяти, не принимая никакой пищи и не надевая никакой одежды!

Попеременно отстраненный ото всех промыслов и хитростей, которые могли бы помочь ему заработать на кусок хлеба, он был вынужден снисходить до самых прямолинейных решений. В мрачной долине всеобщего равнодушия голод вынуждал этого дневного помоечника и ночного соглядатая рыскать повсюду, чтобы подобрать или подъесть хоть что-нибудь и утолить самую сокрушающую потребность в успокоении желудочного вопля.

Вынужденный отсрочить свой литературный прорыв на неопределенный срок, он закинул свою бесценную голову под обломки собственных иллюзий и отправился истязать свое сердце на перекрестках безразличия.

– То мрачное время было средневековьем в моей истории, – говорил он после своего христианского возрождения.

Правда сказать, словесность особо ничего не потеряла. Этот дух, запутанный, как виноградная лоза, обреченный на долгий поиск и ожидание самого себя, должен был созреть для литературы очень поздно, под длительным напором рыданий.

Публичные библиотеки стали его обычным пристанищем. Там он и встретил упомянутого друга, по сути единственного друга в его жизни. Он был помешан на церковной истории и папских монографиях, обладал спокойной и неверующей душой, совершенно противоположной душе Маршенуара.

Лишенный состояния, как и подобает всякому научному труженику, этот историограф зарабатывал на жизнь, составляя нудную библиографическую справку в одном из крупных изданий. Поэтому у него дома струился бесконечный поток книг, заброшенных в мир современной глупостью или тщеславием.

По совпадению судьбы, угроза потопа возникла примерно в то же время, когда у него проявился интерес к пребывающему во славе страданий скитальцу, болезненный облик которого показался ему необыкновенным.

И вот однажды, проникнутый состраданием, он угостил его ужином и позвал к себе в гости, чтобы, как он сказал, тот избавил его наконец от груды брошюр, которые могли бы быть полезны только в случае продажи. Именно с этого благословенного момента Маршенуар влился в завидную должность друга критика, единственную должность, которую в течение довольно долгого времени ему удавалось выгодно занимать.

Однако самое главное – у него наконец-то появился друг! «Верный друг – врачевство для жизни, и боящиеся Господа найдут его»[19], – таинственно произносит Священная книга. Эти слова как будто говорят нам, что вес настоящей дружбы измеряется миллиардами миров и для равновесия с ней достаточно лишь крошки хлеба, претворенного в тело!

Женщина появилась в жизни Маршенуара лишь под конец первого периода, то есть после войны и после того решающего душевного потрясения, внезапно возродившего в нем религиозное чувство, задатки которого оставались незамеченными с самых первых лет его жизни. Раньше он был целомудренным, как заключенные и матросы, для которых любовь – лишь грязные обжимания в темных углах дорогих притонов. Непоколебимый Тантал помойного пиршества, всеми силами смирился с лишениями из-за нескончаемого потока грязи. Полная нищета и невероятная застенчивость у такого несносного грубияна оберегали его гораздо сильнее, чем сама религия, которая вмешалась, чтобы смягчить его сердце.

У высоколобых мыслителей, которые авторитетно производят анализ всякого религиозного понятия, есть забавное противоречие, заключающееся в их требовании, чтобы христиане, вера которых сопротивляется их зачистке и окислению, были хотя бы святыми. Прежде всего, они хотят непорочности. Они говорят такие внушительные слова, как эти: вы грешите, а стало быть, вы лицемеры. Эта энтимема демонстрирует уверенность во власти и над пальмами, и над кочками в антирелигиозном болоте.

Это было бы еще не слишком глупо, если б речь шла только о том, что мыслящая душа, отданная на растерзание невидимым Пожирателям, ведет очень трудную битву, в которой уместен этот постоянный героизм. В конце концов, это разумная политика, столь же древняя, как и привычка взваливать на чужие плечи непосильную ношу, которую не хочется двигать даже кончиками пальцев.

Но религиозное чувство – это и есть любовная страсть, чего никогда не поймут нынешние просветители, даже если с неба посыплются световые ключи, чтобы отпереть ворота их рассудительности!