Леон Блуа – В отчаянии (страница 7)

Ибо он, по странности своей, лелеял печаль, исток меланхолии, упавший в его колыбель, как в пропасть. Исток этот ошеломлял мать, целыми днями смотрящую, как у нее на коленях беззвучно плачет дитя! В детстве он жаждал страданий и вожделел попасть в рай пыток, как святая Мария Магдалина де Пацци[12]. Это не было следствием воспитания, окружения или каких-то душевных ранений, как это пытались объяснить глупые толкователи. Это не зависело от каких-либо заметных проявлений зарождающегося рассудка. Это были таинственные дебри души, чуть менее остальных осознающей свою бездну и наивно стремящейся к абсолюту ощущений или чувств, соответствующему абсолюту ее сущности. Когда Маршенуар узнал о христианстве, он устремился к нему, как верблюды Елеазара к брачному роднику в Месопотамии.

Он так долго изнывал от жажды! Его неверующий отец не счел нужным противостоять подобию вероучения, которое псевдосвященники, напичканные общими истинами, перекручивают перед молодыми равнодушными лицами, как грязное белье в семинарии. Первый раз он причастился без злого умысла и без любви. Единственные две способности, казавшиеся в нем живыми, те два крючка, за которые можно было его ухватить, – память и воображение, – запечатлели всего лишь смутную дословную печать христианской символики, которой, по мнению предприимчивых святош, вполне достаточно для допуска к таинству Евхаристии. Поскольку ни один торгаш общих истин не додумался заглянуть в его сердце, бедному ребенку не удалось сохранить ни крошки от этой сырой просфоры, и, подобно многим другим, он почти сразу извергнул ее на зазеленевшую тропу всех пятнадцатилетних юношей, по которой, как известно, рыщет большой лев со свинячьим рылом полового созревания.

Лишь много позже, после десяти лет порочного послушания в уборных философского познания, на грани принятия запятнанных обетов, в 1870 году, во время праздной ночной прогулки, вышагивая, как гвардеец, он впервые бегло пролистал Новый Завет и, ошеломленный Божественным Откровением, мгновенно обрел сознательность.

Он всегда помнил чрезвычайное потрясение, нечеловеческое изумление от той крылатой минуты, которая закружила его в урагане непередаваемого блаженства. Он встряхнулся с новым чувством неведомой силы, с пульсирующими сосудами и пылающим сердцем; опьяненный уверенностью, потрясенный валом надежд, смешанных со страданием; он был готов взять на себя все мученические подвиги. Ибо эта провидческая и преднамеренно пламенная душа, преодолев посреднические вероучительные наставления, сразу же обратилась к важнейшей идее самопожертвования.

Ему казалось, что он выбрался из какого-то редкого сновидения, которое заставляло думать о некоем явственном видении Сознания, непроизвольно проявившемся в кишечной непроходимости всех спящих людей. Он думал, что предстал пред самим собой преобразованным, дабы обрести свое истинное лицо, но притом ужасным, полным мерзости и нисколько не преувеличенной печали.

Такое самоощущение сочеталось с пугающими размышлениями некоторых мистиков по поводу ада и парализующего страха перед Неисповедимостью. Давнее прочтение этих трудов оставило на его памяти ожоги энтузиазма и синяки поэзии…

С того удивительного момента в его существе открылась двойная бездна. Бездна желания и ярости, которую ничто больше не могло заполнить. Здесь недостижимое сущностное величие, там неиссякаемый поток человеческой грубости. Бесконечное падение с обеих сторон, одновременное поражение Любви и Справедливости. Ад без противовеса, ничего, кроме ада!

Христианство давало ему честное обещание блаженной Вечности, но какой ценой она достигается! Теперь он осознал тягу к страданиям, идущую из детства! Это было предчувствие грозного Лика Господа! Лик распятого и лик судии на бесстрастном фронтоне Тетраграммы[13]!

Несчастные две тысячи лет сгибались и умирали перед неумолимой тайной Обетования Божьего Царства, о котором надо всегда просить, но которое никогда не настанет. «Когда же начнет это сбываться, – сказано там, – то восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше»[14]. И сколько сотен миллионов людей вынесли жизнь и смерть, так и не увидев, как что-то началось!

Маршенуар вглядывался в то, как тянутся бесчисленные, вечно просящие и вечно не получающие руки, и понимал, что в том и состоит величайшее из всех чудес. «Вот уже девятнадцать веков, – думал он, – как на эту мольбу не отвечает Отец, который правит на земле и дарует избавление. Должно быть, человеческий род обладает ужасающим постоянством, раз это до сих пор ему не наскучило и все люди не засели в пещере совершенного отчаяния!»

Он сделал вывод о предполагаемом отчаянии тысячелетий.

Он почувствовал, как проходит Любовь, любовь духовная, абсолютная. Он, так же как и все остальные, излил свое сердце в вероломный грохот воскресной молитвы и… был преисполнен совершенной радости. А значит, под этим скопом гробниц, под этой Маладетой[15] запыленных страдающих сердец, на дне этой бездны Господнего молчания еще существовала первооснова воскрешения, справедливости, будущего триумфа! Влюбившись в свою веру, он сотворил захватывающую бесконечность из горстки размятого в руке времени, а надежду – из самого горького пессимизма.

Он убедил себя в том, что имеет дело с неким Господом Богом, добровольным евнухом, по указу бесплодным, связанным, пригвожденным, угасающим в непостижимой яви собственной сущности, как будто он символически и зримо пребывал в кровопролитном странствии по своей же ипостаси.

Он предполагал что-то вроде божественного бессилия, временно согласованного между Милосердием и Справедливостью с целью какого-то неизреченного восстановления Сути, растраченной Любовью.

Небывалое положение, вызывающее отвратительные наговоры. Триединый Разум уже много веков назад прекратил выдавать жалованье, и человеческое терпение должно помочь ему своими силами. Безбедному Повелителю Вечности нужно только время, а оно создано из людского горя. Именно поэтому святые и настоятели всегда проповедовали необходимость страдать за Бога.

Страстный неофит, догадавшись об этом, вырвал занозу из своей хромой ноги католика, явленного в нем так поздно, и, морщась от боли, превратил занозу в меч, которым он сперва выколол себе глаза, а затем вонзил его в чрево.

Он пребывал в отчаянии больше чем когда-либо, но он был одним из тех возвышенных отчаявшихся, что бросают свои сердца в небо, подобно тому, как тонущий бросил бы всё свое состояние в океан, чтобы хоть мельком взглянуть на берег, перед тем как навсегда уйти на дно.

Более того, он считал, что грядет катастрофа векового трагического фарса Человечества. Некоторые удивительные выношенные им идеи относительно всемирной истории, которые он развил до самых крайних последствий, вынудили его с высоты псевдопророческого авторитета толкователя предположить неизбежное исполнение библейских предсказаний.

Прославление смиренных, успокоение плачущих, блаженство нищих и проклятых, райское первенство преступников и царственная коронация проституток, наконец, столь торжественно оглашенное появление Параклета[16]-освободителя – всё то, что осуждалось дремучим братоубийством приверженных традиции палачей, всё то, что не позволяло сиротам и пленникам умереть от ужаса. Он считал, что ждать больше невозможно, и приводил свои доводы…

Ему верил только тот, кто подыхал от голода, и вовсе не из страха быть осмеянным или осужденным за глупость, в этом смысле уже давно нечего было терять, а из ужаса перед нутряной благосклонностью довольных едоков, которые тоже его слушали.

Такова была доктрина Маршенуара. Доктрина, которая не разрывала его связи с католицизмом, поскольку Римская церковь допускала всё, что не изменяло канонический никейский Символ веры, но именно эту доктрину торгаши билетами в поднебесье, горланящие сульпицианский бред на грязных мостовых самосознания, считали необычайно дерзкой.

Верующий, который желал заставить перекупщиков спасения в своем присутствии заново взвесить товар и которого больше возмущала христианская гордыня, чем терзающее фарисейство Торы, просто не мог найти много друзей среди духовенства.

Он нашел только одного, кроткого и смиренного священника, похожего на того неизвестного подражателя святого Викентия де Поля, которого парижане называли «бедным пастором» и который однажды, когда всемогущий кардинал Ришелье спросил у него, не нуждается ли он в особо важной милости, дал простой ответ:

– Монсеньор, будьте добры распорядиться, чтобы дно телеги, в которой везут приговоренных к смертной казни, выложили новыми досками, чтобы страх провалиться на мостовую не отвлекал их от вознесения души к Богу.

Маршенуару неожиданно посчастливилось отыскать такого священника, но очень ненадолго. Французское духовенство в целом не любит ни святых, ни апостолов. Оно почитает только тех, кто давно почил и превратился в прах. Будучи ответвлением старого галликанского рода и наследником его упрямой гордыни, оно прежде всего питает отвращение к превосходству духа, которое по своей сути неисчерпаемо, как вода на небе, и, следовательно, опасно для положения священства.

Аббат Т. вскоре умер, не выдержав мучений после встречи с перигорцами. Старательно смещенный со всех кафедр, где могли бы развиться его редкостные способности апостольского проповедника, подавленный клоакой глупости, в которую, по его мнению, погрузился католический мир, сокрушенный горем у подножия алтаря, он всё же успел высадить этот живородящий цветок, чудовищная и стремительная плодовитость которого могла бы испугать его до смерти.