Леон Блуа – В отчаянии (страница 9)
Его буйная головушка сорвалась с недосягаемой вершины и, прокатившись по гнилому жнивью, попала в жалкое людское месиво. Чтобы окончательно не отходить от здравого смысла и справедливости, следовало бы учесть его положение.
Любовь овладела Маршенуаром сильнее, чем кем бы то ни было. Его сердце повелевало разумом. Для духовного перехода ему были совершенно не нужны порицающие или хвалебные проповеди, которые так приземленно истолковывают самые самоотверженные порывы. С примитивной непосредственностью животного инстинкта он набросился на Бога, как на добычу, едва тот явил себя.
Казалось, в эту минуту определилось его предназначение, и теперь этого алчущего Страдания настигло внезапное и полномерное осознание собственной эмоциональной силы, доселе неведомой ему самому, окутанной и парящей в зародышевой оболочке. Удивительная жажда человеческой ласки закономерно дополняла нечеловеческую прожорливость его девственного сердца.
Еще не погрузившись в клоаку мимолетных любовных влечений, он вдруг почувствовал готовность вкусить великую любовную тоску. В нем взорвалось всё, что до сей поры сдерживалось страданием и уязвимостью загнанного самолюбия: полное неведение, простодушная стыдливость, чрезмерная доверчивость, лирические порывы, опасное умиление всему на свете, внезапная потребность вдребезги разбить свою душу в страстном приступе призывного ржания. Одним словом, наружу показалась наивная изнанка напыщенного и отсталого херувима. Неизменное расточительство сокровищ ради рокового выплеска удовлетворенной страсти!
Это был хмурый, дурно одетый двадцативосьмилетний эфеб, сердце которого трепыхалось, как мотылек в плафоне фонаря, и чей грозный дух походил на хилый кактусовый цветок, еще созревающий под водянистой оболочкой. И разве могли распутные удовольствия не ухватить такую легкую добычу?
Маршенуар с остывшей совестью предавался исступленной любви на грязных простынях, извергая рвоту на самого себя, подобно тем изможденным отшельникам Древнего Египта, которые по прихоти язвительной плоти были вынуждены тащить свои измученные кости в нечестивые города и затем быстро убегать оттуда, объевшись ужасом.
Еще больше его угнетало хроническое недержание, из-за которого вся блевотина библейского пса томилась на медленном огне из-за частой нужды в мерзкой добавке. Раздираемый между Богом и женщинами, убитый горем из-за постоянных неудач в поиске доблестной непорочности, о которой он так мечтал, и к тому же слишком слабый, чтобы сохранить непробиваемую предвзятость к равнодушному разврату и заколоть в себе внутреннего скота, который оживал даже под ножом покаянного всесожжения, Маршенуар был разбит невозмутимостью природы ровно столько раз, сколько он пытался ее приручить.
Этот трус, конечно, признавал свои грехи, но не мог отделаться от чувства скверны и стыда. Он хотя бы сознавался во всех этих несчастьях, а не закладывал свой позор в сейфы исповедален и храмов. Было бы трудно отыскать блудника, более далекого от лицемерия или малейшего стремления к самолюбованию.
Стоит напомнить, что юноша был совершенно исключителен. Он родился для отчаяния, а христианство, добавив к его обычному голоду мучительную жажду любви,
Будет глупо надеяться, что современники господина Золя соблаговолят обратить внимание на эти наивные пролегомены редкостного духовного величия, – они будут описаны далее. Шаткая литературная психология конца нашего века не примет также и то, что столь незначительные извращенные наклонности приведут однажды к неоспоримому эстетическому восторгу. И наконец, что особенно характерно, свинская паства свободомыслящих подхалимов, пребывая в торжественном порыве презрения, до корней сотрет себе зубы, обсуждая вплоть до детских испражнений католика, которого волны порока зашвырнули на край чудовищной бездны… Но какое нам до них дело!
Маршенуар рыдал над телом отца, когда ему принесли сразу два письма из Парижа. Первое от Дюлорье, а второе от того самого друга-библиографа. Он сразу же вскрыл второе:
«Страдалец мой, прими пятьсот франков, которые мне удалось наскрести путем неутомимой беготни на своих двоих за всё время твоего отсутствия. Я отправляю эти деньги с бесконечной радостью. Только не благодари. Тебе ли не знать, как я их презираю?
Дорогое страдающее сердце, не позволяй горю изгрызть тебя. Ты должен писать книгу. Ты можешь так много сказать некоторым душам, с которыми не говорит никто. Воспрянь! Это всё, что я могу сказать в качестве утешения. Твой горемычный отец, на смерть которого ты повлиял не более, чем я, в этот момент гораздо больше нуждается в твоем интенсивном волеизъявлении, чем в слезах. Этот язык ты, скорее всего, понимаешь.
Разумеется, ты ничего не писал мне. Я особо на это и не рассчитывал, несмотря на твое обещание. Но зато ты написал Дюлорье и попросил у него денег, как будто меня вовсе не существует! Я видел его сегодня, когда мчался за деньгами для тебя, и он мне всё рассказал.
Ты предатель, мой бедный Каин, и к тому же самый отъявленный дурак. Неужели ты вправду надеялся, что эта литературная марионетка, этот надутый Гарпагон вызовется помочь тебе? Ты, вероятно, впал в крайний маразм, предположив, будто сей псевдоученый переплетчик всех общих мест и никчемных клише способен хотя бы мельком узреть ту огромную честь, которую ты оказываешь ему своей мольбой. Ты поступил очень глупо, и если б не твое скорбное положение, то я бы выбранил тебя как следует.
Этот негодяй сыграл мне столько песен на своей шарманке! Его, как всегда, разжалобили твои несчастья и литературные неудачи. Затем, восприняв одобрительно мое молчание в ответ на всё то, что я выслушал, этот евнух, для которого
Я прекрасно понял, что больше всего он хотел заранее снять с себя подозрение в скупости. Поэтому он, движимый дружеским долгом, дорвался до того, что попросил для тебя милостыню у доктора, который, как я понимаю, расщедрился аж на несколько сотен су! Он бы не дал больше. Очередной ловкий приемчик! Я очень надеюсь, что ты немедленно вернешь им эти грязные деньги.
Дюлорье выкинул удивительный номер. „Не хотите ли Вы взять мои часы? – сказал он мне умирающим голосом. – Вы бы могли сдать их в ломбард и отправить вырученную сумму этому страдальцу“.
Я молча наблюдал, как из его пиджака то и дело высовывались карманные часы. Потом они наконец скрылись, как отверженное раненое сердце. Вся эта сцена происходила на площади Пале-Рояль.
Однако его нелепая жертвенность напомнила мне, что пора бежать. Я поспешил поздравить его с получением ордена Почетного легиона и присужденной ему на днях премии в пять тысяч франков, кротко умоляя его впредь излить свое покровительство на упомянутых мной выдающихся писателей, которым еще никогда не назначались никакие премии. После этих слов он посмотрел на меня глазками запеченной трески и тут же поспешил удалиться. Надеюсь, что я избавлен от него на какое-то время.
Теперь, дорогой мой, можешь плакать сколько хочешь, насколько хватит слез. Когда всё немного успокоится, ты должен поступить так, как я скажу.
Поезжай в Гранд-Шартрёз[20] и попроси пристанища на месяц. Я знаком с благочестивыми подвижниками оттуда, ты можешь доверить им свои мысли и намерения. Если ты им понравишься, они усладят твою жизнь и уж точно не отправят тебя обратно в Париж без денег. Не сомневайся и не раздумывай, я знаю, о чем говорю. Я даже напишу главному настоятелю, чтобы он принял и представил тебя. В этой горной обители твое сердце излечится, и ты сможешь начать борьбу с новой силой, что озадачит многих умников.
Не переживай о своей Веронике. Эта праведная душа, жертвуя собственной жизнью, молится за тебя по восемнадцать часов в день. Ты должен быть польщен, что тебя так неимоверно любят. Ее желание увидеться с тобой чрезвычайно велико, но она понимает, что я желаю тебе только добра, советуя отправиться в Шартрёз.
Обо мне не беспокойся. Я всегда рядом, тебе ли этого не знать? Крепко тебя обнимаю.
Жорж Левердье»
Этот Жорж Левердье, малоизвестный в литературном мире, по сути, был единственным человеком, на которого Маршенуар мог положиться. Скупая судьба даровала ему единственного друга, да и то бедного, словно хотела подгадить свое же благодеяние.
Нужно самому претерпеть нищету, чтобы понять ехидные насмешки над этим изысканным чувством, пораженным беспомощностью. Уже давно бытует издевательская шутка о том, что бедняк ищет утешения в любви, которая у него обычно принимает чудаковатую форму и запал Трималхиона[21]. Еще более невыносима ирония над обычной дружбой. Пожалуй, что самое худшее из зол, самая яростная предвестница ада заключается в ежедневной необходимости уклоняться от взаимопомощи, за которую иногда можно заплатить ценой жизни. Если бы, конечно, эта позорная нищенская жизнь имела хоть какую-то ценность!