Леон Блуа – В отчаянии (страница 10)
Левердье, очаровавшись Маршенуаром, смотрел на него как на человека редчайшего гения, почитал себя его
Он познакомился с ним в 1869 году, четырнадцать лет назад, в ту пору, когда несомненное превосходство его удивительного друга еще находилось в зачаточном состоянии. Но он сумел вырвать его из зарослей химер и предубеждений, которые задерживали его развитие. Как усердный садовод, он осторожно срезал с этой души лишние побеги, держа садовые ножницы дрожащими руками.
Он воспринимал Маршенуара как собственное творение. От природы холодный, бесстрастный, чудаковатый критик обратил свою душу в рабство ради этой медной Галатеи, которая бы быстро наскучила менее разумному Пигмалиону. Жертвуя всем своим существом, он пришел к добровольному безбрачию! Набожность этого приспешника не позволяла ему отступать от самопожертвования, которое благоприятствовало его пророку.
Маршенуар, можно сказать, спас Левердье жизнь во время войны[22]. Они служили в одном партизанском отряде, и в ужасающем отступленческом месиве при Ле-Мане хилый Левердье, измученный усталостью и скрюченный от холода, вполне мог умереть, лежа на снегу среди всеобщего безразличия, если бы не его необычайно сильный товарищ, который пронес его на руках более двух лье, а потом мольбами и угрозами уложил его на какую-то повозку, возничему которой он чуть было не перерезал горло.
Кроме того, Левердье никак не мог оправдаться за то, что не был миллионером. Он корил себя за свою бедность, как за предательство.
– Лично я ненавижу деньги, – говорил он, – но я должен быть золотым мешком в руке Маршенуара. Тогда у меня будет хороший повод, чтобы хотя бы как-то мельтешить в его жизни.
И всё же он не был уверен в своем будущем успехе! Его душа, сияющая ярким огнем от сосредоточения на Маршенуаре, одномоментно трезвела и леденела, когда он смотрел в глаза современному обществу. Надежда на более-менее светлое будущее была обратно пропорциональна таланту предполагаемого гения, и эти планы не обошлись без душевных тревог.
Маршенуар был старше его всего на несколько месяцев, он только что встретил свой сорок первый день рождения. К этому возрасту он опубликовал уже две книги, которые считались первоклассными, но слава с полными мешками золота всё никак к нему не приходила. Она распутничала в выгребной яме журналистики.
Левердье проявил неслыханную настойчивость, добиваясь внимания у директоров и редакторов издательств, которые отказывались выпускать дебютную книгу писателя, чья независимость вызывала у них отвращение. Маршенуар, кстати, никогда не скрывал от них своего абсолютного презрения. Он буквально вываливал нечистоты на их головы. Он относился снисходительно к подвигам своего верного раба, чтобы не выслушивать от него упреков в том, что он отвергает всякую помощь. Но он предпочел бы, чтобы ему отрезали руки и ноги огромными овечьими ножницами, а потом какой-нибудь пьяный столетний маньяк распилил бы их между двух скользких досок, прежде чем Маршенуар согласился бы сам принять целую округу этой перегнившей мертвечины, сутенерами которой они являются и которую они продают по цене настоящей славы!
Ожидать блестящего успеха от его новой книги, которая готовилась к выходу, было бы просто неразумно. Неистовство Маршенуара обычно принимало совершенно необузданный масштаб, сравнимый с невообразимым гневом Великих пророков. Напор его ярости крепчал с каждым разом и своей силой мог пробить целую дамбу.
Левердье полюбил его во многом именно за это, но всё же не отрицал, что нрав его друга может стать причиной неизбежных бедствий. В конце концов он принял его сторону и сделался покорным рулевым этого шторма и отчаяния.
Щедрость Левердье встревожила Маршенуара, но совсем не удивила. Он уже давно привык к этим чудесам самоотверженности, которые навевали на него беспокойство. Он не писал Левердье, поскольку знал, что тот, несмотря на свои стесненные обстоятельства, всё равно как-нибудь извернется и из кожи вон вылезет, чтобы добыть для него немного денег. С другой стороны, Маршенуар прекрасно знал ласковое тщеславие и элегантную подлость Дюлорье, но понадеялся, что в этот раз он просто не посмеет уклониться от просьбы, потому что его испугают возможные последствия такого исключительно чудовищного отказа. Он совсем не ожидал этого подвоха с доктором.
Он на мгновение подставил оба письма к лицу покойного, как бы делая его судьей происходящего. Пора было похлопотать о похоронах. Маршенуар, конечно, не без осторожности запечатал стофранковую купюру Дюлорье в новый конверт и в тот же вечер, не написав ему ни слова, выслал деньги обратно.
Чтобы спастись от разъедающих мозг мыслей, ему было необходимо испытать какое-то чувство, и письмо от Левердье, подоспевшее как раз вовремя, облегчило его муку.
Отец Маршенуара умер, так и не признав собственного сына, или, что тоже возможно, он узнал его, но решил промолчать. Многолетняя тишина разлуки и недовольства между ними не нарушилась даже в предсмертный момент. Коленопреклоненный Маршенуар провел последние два часа предсмертной агонии отца подле него. Исполненный молитв, он раскаивался во всём, держа в дрожащих руках свое сердце, как чашу, в надежде, что сейчас в нее упадет слово, взгляд или просто жест прощения. Загадка смерти вошла без стука и села между ними на свой таинственный трон.
Маршенуар хорошо знал эту царицу Савскую, что повсюду колесит со своими жуткими загадочными богатствами! Он призывал ее в зловещие дни своей жизни, и она подходила к нему так близко, что он чувствовал ее дыхание и пил ее пот. Этот приход оставлял после себя трещины по всему сердцу и ужасный запах гнили.
Но в этот раз ее визит имел гораздо больше последствий. Маршенуар вдруг ощутил в себе небывалый сыновний трепет, и очередной разрыв с отцом стал для него сильнейшим ударом, несоизмеримым с остатком энергии, на которой держался его моральный дух.
На мгновение он забыл обо всём: о двух существах, которых любил, о грандиозных замыслах своего разума, даже о трупе, посиневшем под тяжестью его взгляда. Леденящий порыв одиночества охватил его в этой скорбной комнатке, затуманенной страхом. Он почувствовал свою «исключительность и бесконечную нищету», именно эти характеристики приписаны грозному Господу Саваофу. Маршенуар сглатывал слезы, как ребенок, брошенный в темную кладовку.
Однако терновый куст снова покрылся черными цветами с отравленными мятежом шипами, которые Маршенуар по доброй воле вгонял в собственную руку.
– Почему жизнь так тяжела? К чему эта непреодолимая засуха вокруг несчастного человека? Почему богатство разума сходит за действенное проклятие, которое приносит сплошные пытки? И почему страдалец непременно оказывается в ловушке из-за того, что возможности его разума пребывают в постоянном неразрешимом противоречии с душевным складом?
Все его труды, направленные на прославление истины и на утешение братьев по несчастью, заканчивались сумятицей и горем. А влечения его плоти… через какой ад он прошел, чтобы искупить их! Всё было кончено, всё потеряло значение и ушло в далекое прошлое, все грехи смылись слезами раскаяния, неотъемлемого на пути верного христианина. Безвозвратно утек поток грязи и разврата, но в сосуде памяти сохранился осадок самых извращенных былых скорбей, которые безмерно истязали его.
Ему привиделось, что два женских трупа, когда-то оплаканных им, распростерты справа и слева от тела отца, а в их ногах лежит четвертое, еще более прискорбное, бездыханное тело ребенка.
Этих двух женщин Маршенуар обожал до безумия. Он совершил абсолютное чудо, когда обратил их сердца друг на друга. Первая из них, вырванная из стойла проституции, после двух лет их совместных мучений умерла от чахотки на больничной койке какого-то приюта, куда этому страдальцу, оставшемуся без единого су, пришлось ее перенести. Узнав о смерти бедняжки из официального уведомления, он захотел хотя бы достойно похоронить ее, и тогда, в момент временного отсутствия его верного друга, ему пришлось проглотить прорву грязи, чтобы добыть несколько франков для оплаты дешевой похоронной процессии, которая прибыла всего за минуту до того, как ее тело выкинули бы из больницы.
Это жалкое обнаженное тело, брошенное на секционный стол в анатомическом театре, грубо выпотрошенное и окруженное обрезками кожи после вскрытия, уже сочилось отвратительной трупной жижей. Именно с этого момента опустошенный созерцатель начал постигать опасную науку глубинной Бездны!
История второй покойницы была не менее трагичной. Маршенуар не удостоил ее супружеством на загаженной койке, под рев свинарника для развратных пьяниц, певших им эпиталамы.
Эта дурная женщина, распутница, плевать хотела на правосудие. Одна из безответственных охотниц, обычно неразборчивых в связях и погрязшая в среде бездарных виночерпиев, не способных наполнить до краев бочку человеческой жизни.
Однажды ночью на какой-то улице он встретил ее, безутешную и бесприютную. Ее бесконечно пошлая история жизни равнозначна душераздирающим судьбам ста тысяч других женщин. Соблазненная безликим прохвостом, который почти сразу же растворился в необозримых пространствах города, изгнанная из своей скромной семьи и брошенная в свободное плавание, как обломок затонувшего корабля, она попала под абсолютную власть одного из тех мерзких головорезов, наполовину сутенеров, наполовину стукачей, которые ради выгоды берут на откуп ошметки чужой невинности.