Леон Блуа – В отчаянии (страница 12)

В целом ее нельзя было назвать послушной девочкой. Хотя она и делала странные выпады в сторону мужчин, которых, как она утверждала, любила, эта алчная валькирия совершала ужасные грабежи, из-за чего она становилась бесконечно опасной для многих семей. За исключением нескольких редких и необычных прихотей, из-за которых она иногда делила свою постель с бродягами, что приблизительно могло объясняться ее желанием разделить с ними мутную тоску по жизни в подчинении, даже ее самые искренние ласки отличались нарастающей продажностью, доходящей до лиризма. Она твердо верила, что все мужчины, которые ее хотели, были богатыми паралитиками, которых не сможет обескровить никакое кровопускание.

Однако ее алчность, которой стоило опасаться, не была отвратительной. Она запросто выворачивала свой кошелек, помогая менее преуспевающим в работе подругам, и иногда даже внезапно приглашала к себе первого попавшегося попрошайку, к невыразимому ужасу какого-нибудь своего смущенного гостя, которому в случае произнесения любой крамолы угрожали появлением Адамастора[25].

Маршенуар должен был вытащить ее из этого водоворота. Однако он вряд ли понимал это из-за тяжести собственных проблем. Он только-только стал приходить в себя и успокаиваться после тяжелейшего душевного потрясения, о котором было сказано выше. У него совсем не было желания вновь кого-то спасать и выкупать пленниц, которые обошлись ему так дорого и которых за последние десять лет было слишком много, несмотря на то что упоминания заслужили только две женщины, дольше всего прожившие с Маршенуаром и так трагически его покинувшие.

К тому же в его душе произошел великий переворот, который предшествовал недавней катастрофе. Он жил в самом аскетическом воздержании, и софизмы плоти больше не играли никакой роли в победоносной решимости его воли. В полной мере восполнив запас умственных и физических сил, он стал самым мягким и недосягаемым из всех мужчин.

Никакие несчастья в жизни Маршенуара не предвещали начала отношений с Присоской. Когда он подружился с Левердье, его голодный бродяжнический образ жизни наконец прекратился. Теперь он мог кое-как заработать себе на жизнь, а также часто и на жизнь других, на совершенно разных поприщах, из которых литература была наименее прибыльной. Уже известный по газетным скандалам и даже немного знаменитый, этот мрачный человек, столь непохожий на всех остальных, далекий ото всех разговоров и сутолок, сильно заинтриговал заядлую бродяжку, которая обычно видела его за обедом в нескольких шагах от себя, в ресторанчике на перекрестке возле обсерватории. Дошло до того, что она всё о нем разузнала и захотела им овладеть.

Попытка подобраться к нему обходными путями, как и следовало ожидать, ни к чему не привела. Это было бы слишком мелко для величия их истории. Маршенуар, очень мягкий под своей маской религиозного фанатика, не поднимая взгляда, отвечал на ее язвительные замечания, которые она считала важными для разговора, настолько безжизненными и односложными фразами, что, казалось, он достает их с самого дна колодца безмолвия.

Раздраженная его примитивными ответами, она однажды сказала ему:

– Мсье Маршенуар, я жажду и желаю вас. Хотите переспать со мной?

– Мадам, – простодушно ответил он, – вы промахнулись. Я никогда ни с кем не сплю.

Это была чистая правда. Маршенуар неистово работал днем и ночью и лишь несколько часов дремал в кресле, что он и объяснил ей в такой лаконичной форме.

Эта рыжая бестия, ошеломленная его ответом, решила подобраться к нему с помощью назидательных речей – единственный прием, который ей еще никогда не приходилось применять. Она, как заботливая мать, говорила о необходимости более тщательной гигиены, о продолжительности рабочего дня и необходимом отдыхе ночью, предназначенной, по ее словам, только для сна. Она стала уверять его, что мыслящему человеку нужен кто-то для мелких поручений и забот. Маршенуар заплатил за обед и больше никогда не приходил в этот ресторан.

Месяц спустя, вернувшись домой одной очень холодной ночью, он застал ее у своей двери, скрюченную и дрожащую. Без всяких объяснений он отвел ее в свою комнату, зажег камин, указал на кровать, а сам сел за работу. Они не произнесли ни слова.

Она подошла сзади и обвила его шею своими нежными руками.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Я без ума от тебя. Я не знаю, что со мной. Я хотела забыть свою прихоть обнять тебя, но сегодня вечером я бы приползла на коленях, чтобы оказаться здесь. Я прекрасно вижу, что ты не такой, как все, и что ты, должно быть, гордо презираешь меня. Мне всё равно. Говори что угодно, только не гони меня…

И побежденная блудница, боясь осрамить его своим поцелуем, кинулась ему в ноги и разрыдалась.

Предсмертная судорога сковала Маршенуара. «Неужели это никогда не закончится?» – подумал он. Затем он сел на пол и, взъерошив густые волосы этой саламандры, погруженной в горящую бездну, с мягкостью, почти похожей на нежность, рассказал ей о своей бедности и огромном горе; не надеясь на понимание, он поведал ей о невозможности связать две такие жизни, как их, и о своем ужасе, теперь уже непреодолимом, перед любым единением, как в прошлом, так и в будущем.

При слове «единение» красавица подняла голову и, не желая вставать, сложила руки в молящем жесте на коленях повелителя, которого она выбрала для себя:

– Простите меня за то, что я вас люблю, – сказала она необычайно смиренным голосом. – Я знаю, что я ничего не стою и что я не заслуживаю вашего внимания. Но единение не может быть нарушено. Вы приняли меня, и я могу быть только вашей, принадлежать только вам. Позор моего прошлого… я виню себя в нем, как в неверности по отношению к вам. Вы человек религиозный, вы не откажете в спасении несчастной, которая хочет покаяться. Позвольте мне быть рядом с вами. Я не прошу от вас даже ласки. Я буду служить вам, как бедная служанка, буду работать и, быть может, стану хорошей христианкой, чтобы хоть немного походить на вас. Умоляю вас, сжальтесь надо мной!

Еще никогда никакие слова так не переубеждали Маршенуара. Он считал, что не имеет права отпустить обратно на позорный рынок эту рабыню, которая, как ему казалось, предлагала себя его Богу даже больше, чем ему самому. Он с покорной уверенностью в том, что ставит себя под угрозу и отягощает свою жизнь, принял все риски, которые могут возникнуть у правоверного католика из-за такой близкой и всегда доступной возможности нарушить воздержание.

Через несколько дней после этой сцены Маршенуар и Вероника поселились в маленькой квартирке для рабочих на пересечении улиц Фурно и Вожирар. С той поры и началось это оклеветанное сожительство двух абсолютно целомудренных существ, столь прекрасно сплоченных, но при этом столь сильно обособленных друг от друга. Грозная машина для ублажения мужчин, которая некогда называлась Присоской, чудесным образом превратилась в очень чистую девушку, став неугасимой лампадой перед лицом Бога. Религиозные обряды, которые она изначально подхватила, чтобы отождествить себя с любимым человеком, вскоре стали потребностью в его любви, в самой его любви, преображенной, унесенной в бесконечность!

На похоронах людей было мало, поскольку гробы бедняков в Перигё, впрочем как и везде, никогда не сопровождались толпами. Правда, Маршенуар, забыв имена большинства своих бывших сограждан, ограничился лишь тем, что поместил в газету Écho de Vésone заметку, приглашая всех на панихиду по усопшему. К тому же церковная заупокойная литургия, в его глазах величайший на всей земле ритуал, действовала на него в этих обстоятельствах с неслыханной силой, и малочисленность соболезнующего скота не заметил только он.

Разочаровавшийся в жизни страдалец никогда не переживал ничего, кроме жестоких испытаний; теперь он стал евнухом, отказавшись от радостей этого мира, и видел в религиозном устройстве смерти какую-то головокружительную силу, которая с абсолютным деспотизмом полностью захватила его. Это было единственное величие, которое признавал несчастный бунтарь. Его часто видели на похоронах незнакомцев, и ему приходилось очень спешить, чтобы попасть в церковь, перед которой стояли траурные венки, предупреждая его о похоронной церемонии. Сколько часов он провел на парижских кладбищах, в бесконечном отдалении от людского шума, вчитываясь в старые надгробия и устаревшие эпитафии, посвященные лежащим в земле юношам, чьи современники теперь стали предками и о которых больше никто в мире не вспоминал!

Для этого презирающего весь мир только Смерть была законной царицей, способной навсегда облагородить человеческую подлость. Самые отвратительные посредственности становились для него августейшими особами, как только начинали разлагаться. Падаль самого гнусного буржуа, втиснутая в гроб для безмятежного разложения, казалась ему удивительным свидетельством изначального достоинства человека.

Из-за этих необоснованных импульсов в силлогистическом сплетении его ума Маршенуар был увлечен тайнами всех похоронных знаков. Такому убежденному христианину, как он, все тайны бытия объясняли оракулы веры, толкующие о последнем пределе и о высшем воздаянии для благочестивых тварей. Однако провидческое начало в глубине верующей души требовало совсем другого, и удовлетворить этот запрос мог только Бог.