Леон Блуа – В отчаянии (страница 13)
Именно это понятие «требование» и не давало ему покоя. Маршенуар, чье сердце смерть многократно разрывала на куски, яростно возражал против риторики смирения, которая называет
Даже если бы звезды взаправду низвергались с неба, было бы ужасно забирать в обмен столь огромную жертву! Это было бы невыносимо, даже если бы мы знали о мире всё, но правда в том, что мы не знаем ничего, абсолютно ничего, кроме того, что христианство хотело нам сказать.
И как тут быть! Атом надежды в противовес пучине ужасов! Только религия дарует уверенность в бессмертии, за которое приходится платить ценой
Бедное существо, которое оплакивает скорбящий страдалец и к которому обращены из глубины темной ночи его жалкие крики, некогда было для него земным раем, древом жизни, живительным напитком, солнечным светом и надежным тылом в жизненных битвах. Пусть несчастный не воображает, что страдание прекращается после увиденной смерти и предания жалкого тела земле с ее мерзкими пожирателями. Если его душа глубока, всё это лишь начало скорби.
Пусть он не забывает, что существует рай и ад, то есть единственная возможность блаженства против семисот тысяч проклятий и вечных воплей, как нас учил господин святой Фома Аквинский, доктрины которого Добрый Пастырь, похоже, не предвидел!
Непреодолимые порывы сердца, бросившие страдалицу в объятия Маршенуара, почти целомудренные, но непозволительные, заставили его на мгновение забыть отчаянность своих страданий. Пока он спокойно нежился под цветущими каштанами этих чувств, Вероника, вероятно, пыталась искупить их таким образом, чтобы нельзя было рассмеяться при виде того, как он строит догадки.
Всё небесное воинство поднялось на борьбу с этой прелестницей, которая пила слезы из его глаз и падала на колени, омывая его окровавленные ноги, в благодарность за все усилия, которые он приложил для ее искупления. Теперь против нее выступала целая армия ужасающего Ксеркса. Самая потаенная сила огня будет добыта из пульсирующих ядер огромнейших небесных светил для немыслимых пыток, которым
Безутешного католика часто настигали такие думы, от которых он катался по полу, ревел, корчился в судорогах, исходил пеной от ужаса.
– Десять тысяч лет разлуки! – кричал он. – Да, я правда этого хочу, но дай же мне знать, где сейчас те, кого я когда-то любил!
Бессмысленная мольба пламенной души! Он бы вытерпел всё: диадему из жаб, ползучее ожерелье из змей, огненные глаза, сверкающие глазки под мохнатыми бровями паразитов, опухшие и липкие руки, облепленные слизнями и пауками, чудовищное брюхо, набитое щупальцами и мутной рябью. Словом, он претерпел бы любую гадость, которая бы тут же убила его, если бы ценой такого чудовищного осквернения его памяти можно было хоть что-то узнать!
Теперь он стоял на краю могильной ямы, в которую, как крупинки столетий, летела земля с лопат могильщиков прямо на гроб очередного стажера вечности. Для Маршенуара в тот момент не нашлось иного пристанища, кроме молитвы. Утомленная душа больше не изнуряла себя напрасными всплесками и припадками. Будучи удивительно верным католиком, он придерживался тридентской догмы о бесконечном аде, отвергая необратимость проклятия. Он нашел способ восстановить и вдохнуть жизнь в идеальное противоречие, которое слишком сильно отдавало путаницей в терминах, хотя и выглядело необычайно правдоподобно, когда он его объяснял. Но только молитва была для него поистине благотворна. Бесконечная простота молитвы, благодаря которой из самой потаенной бездны его мышления вырывалась мощная скрытая жизнь…
Он долго стоял на коленях, так долго, что могильщики успели закончить работу и, не скрывая изумления, предупредили его, что ворота кладбища вот-вот закроются. Опасаясь сочувствующих заискивающих крокодилов, он был доволен тем, что ушел с кладбища один. Его отъезд из Перигё был назначен на следующий день, и Маршенуар не хотел никого видеть. Поэтому он спешно вернулся домой, попросил принести ужин и просидел до глубокой ночи, сочиняя следующее письмо своему другу Левердье.
«Мой верный, мой единственный Жорж, я получил от тебя деньги. Я последую твоему совету так, будто он уготован самим Божественным провидением, в этом и будет моя благодарность. Я только что вернулся с кладбища и завтра уезжаю в Гранд-Шартрёз.
Я пишу тебе, пытаясь найти отдохновение от пережитого за последние дни. То были великие и ужасные дни. Полагаю, что мое сердце очистилось специально для того, чтобы я узрел последний час отца, которого, как мне казалось, я не очень-то и любил. Тебе известно, что он не особо желал участвовать в моей жизни. Долгое время мы не выносили друг друга, и я не ждал ничего, кроме смутного трепета, который вызывает у смертных непосредственное и чуткое ви́дение кончины. Случилось так, что мне пришлось взять топор и перерубить тросы, чтобы избавиться от мертвеца, которого должны были предать земле…
Друг мой, скорбь переполняет меня, я утопаю в ней, и, согласись, это довольно привычное для меня состояние. Однако великая печаль осталась позади, и завтрашний отъезд сравним для меня с морозным и умиротворяющим рассветом, точно таким же, как и два года назад, когда я лежал в лихорадке и после ночи, полной призраков, смотрел, как на небе занимается заря. Теперь эти призраки захламляют мою жизнь! Они вокруг меня, они теснят меня, их целое полчище, и, увы, они представляют для меня наибольшую опасность!
Только что я, стесненный плачем, обошел убогонький дом отца, в котором я родился и вырос. Мне объяснили, что его придется продать, дабы избавиться от старых долгов. Тоскливый отзвук этих пустых комнат, наполненных, как мне кажется, тучей давних воспоминаний, послышался глубоко во мне. Мне казалось, что я блуждаю по своей душе, навсегда всеми забытой.
Мой дорогой Жорж, прости мне эти слова. Мне кажется, я никогда не смогу точно объяснить, что ты значишь для безутешного Маршенуара. У меня был старший брат, который умер в юности, в том же году, что и моя мать. Лишь сегодня я обнаружил детские вещи, когда-то принадлежавшие ему. Я уже рассказывал тебе о нем. Его звали Авель, и, несомненно, именно это побудило отца нацепить на меня имя Каин, которым я так горжусь. Я, вероятно, очень любил бы его, будь он живым, но его значение для меня нельзя сравнить с твоим, и я не стал бы называть тебя своим братом по своей воле.
Ты – нечто иное, чуть большее или чуть меньшее, я точно не знаю. Ты мой страж и моя крыша, мое всесожжение и равновесие, ты собака на моем пороге, я знаю, кто ты, не больше, чем я знаю, кто я. Но когда придет наш черед и мы умрем, а Господь пожелает создать что-нибудь из нашего праха, то ему, этому архитектору, придется смешать мой прах с твоим и трижды подумать, прежде чем использовать этот странный цемент, который прилипнет к его огненным ладоням!
Ты, несомненно, прав, обвиняя меня в том, что я написал Дюлорье, но очень вероятно, что я не промахнулся. Он счел приличным написать мне ответное письмо, которое позорит его. Разве это не прекрасный исход? Всё, что ты пишешь о нем, он потрудился написать мне сам. Бедный мальчишка кое-как терпит ужас, который я вношу в его жизнь.
Честно признаться, я полагал, что, за неимением великодушия, хорошо мне знакомое состояние ужаса победит его скупость и вынудит его оказать мне ту пустяковую услугу, о которой я просил. Он оказался столь любезен, что посоветовал мне похоронить отца в
Доктора я вообще не планировал впутывать в это дело. Да уж, эти двое достойны того, чтобы холить и лелеять друг друга, эти работорговцы дружбы, бросившие меня за борт во время очередного улова. Если бы я имел успех, дарующий мне величие, они бы бросили к моим ногам все сокровища своей преданности! Разумеется, ты догадываешься, с какой радостью я вернул им их деньги.
Но теперь о другом. Ко мне приходил наш нотариус. Могу предположить, что у него много клиентов, он толстый и весь лоснится, как морской лев. Этот чудик распинался передо мной в бесконечных объяснениях, но из них я понял лишь то, что отец, живший на одну пенсию, оставил после себя только дом и какую-то мебель. И то и другое стоит до пустяков мало, что я и так прекрасно знал. Еще он рассказал мне о долгах, о которых я раньше не слышал. Придется продавать всё, и, кажется, покупатель уже нашелся. Как я догадался, всё это вообще можно провернуть без моего участия. Конечно, за определенное вознаграждение. В общем, я подписал необходимые бумажки, этот чудак подготовил их заранее. Бедняки не имеют права на собственный дом, они не имеют никаких прав, я это знаю, и я облек сердце в самый прочный металл собственной воли, чтобы поставить подпись твердой рукой.