Леон Блуа – В отчаянии (страница 14)
Остается надеяться, что я получу несколько сотен франков, которые останутся после сделки, и вся эта возня закончится. Таким будет мое наследство. Если твой настоятель из Шартрёза пожелает сделать мне подношение, то я легко приму милостыню из его рук. Тогда мы сможем купить молодого боевого коня для мести или для смерти. Я предвижу, что, скорее всего, для смерти, и я искренне верю, что мне должно восхвалять ее, ибо мне страшно надоело строить из себя Тантала справедливости!
Попроси мою дорогую Марию Египетскую помолиться за меня в пустыне нашего обветшалого жилища. Это самое лучшее, что она может для меня сделать. Тебе не понять всего этого, мой бедный фанатик. Ты способен только страдать и жертвовать собой ради меня, как будто я особа первой величины, а непревзойденное чудо этой девушки, охваченной мистической любовью, почти недоступно для тебя. Все чудеса Исхода из Египта ничего не стоят в сравнении с ее побегом из эргастула с развратниками и пожирателями луковой рвоты Похоти.
Но мой восторг растет с каждым днем, и мне бесконечно льстит моя избранность, то, что именно мне доверено подобрать эту потерянную драхму[26], эту евангельскую жемчужину, обнюханную и измазанную пятаками целого стада свиней.
Странно, что именно я стал человеком, сблизившим двух таких исключительных и таких абсолютно разных существ. Ваше общее стремление опекать меня приводит к тому, что твой лед обжигает меня, а ее огонь охлаждает. Ты никогда не насытишься тем, что называешь моей дерзостью, а она порой вздрагивает от того, что наивно называет
Сейчас ты отправляешь меня в Шартрёз с тем же видом оракула, с каким когда-то отговаривал меня от поездки в Ла-Трапп. Правда, теперь я беспрекословно следую твоему совету и принимаю его с максимально возможной для меня радостью. Таков прогресс твоего гения.
Ты ручаешься, что в Шартрёзе меня примут тепло и радушно. Я охотно в это верю. Однако в святой обители я вряд ли что-то напишу. Но я наведу порядок в трущобах своих мыслей и пролью реку всех сдавленных дум через авгиевы конюшни своего разума.
И всё же какая книга бы получилась, если бы я воплотил то, что задумал! Задумана такая тяжелая, такая потрясающая тема!
Мой друг, сейчас я оставлю тебя. Меня одолевает усталость, а время мчится бешеным галопом. Мне не терпится сбежать из этого города, где у меня нет ничего, кроме воспоминаний о боли и отвращения ко всему вокруг. Перед отъездом мне нужно много чего сжечь в этом доме, который совсем скоро будет продан. Я не могу допустить осквернения. Будет весьма печально расправляться со всеми святынями моего детства!.. Доброго вечера вам, мои верные соратники, я на несколько недель прощаюсь с вами.
Через день после этого письма Маршенуар поднимался всё выше и выше по горным склонам пустыни Гранд-Шартрёз. Когда он преодолел так называемый спуск Фурвуари, неприметную ложбину меж двух чудовищных скал, под сводом которых, казалось, заканчивается современная цивилизация, он ощутил прилив приятного душевного спокойствия. Наконец-то он узнает внутреннюю жизнь обители, прославленной в христианском мире, едва заметном в угаре демократического алкоголизма. Он узнает, как устроен этот высокогорный улей самых неистовых молитвенников, которых один старый писатель приписал к небесному воинству и потому назвал «серафимами воинствующей Церкви»!
Люди, которым ведома лишь оболочка христианства, хотят, чтобы паломничество было комфортным, и клятвенно уверяют, что в монастырь невозможно попасть в снежный сезон. К счастью, из такого предубеждения следует, что в обители периодически наступает былое картезианское уединение, чего так желал для своих монахов святой Бруно!
Должно быть, огромные толпы ротозеев в так называемый высокий сезон сильно нарушают покой затворников. Вера большинства этих зевак, безусловно, никогда не обретет ту евангелическую мощь, с которой можно свернуть горы, многие приезжают и уезжают, не имея никакого духовного багажа, кроме преглупых записок путешественника, лишенных всякой оригинальности. Но это и не важно! Монахи встречают их так, будто они упали с небес, эти светские метеориты с тусклым свечением, которых никогда не смущает радушная покорность гостеприимных монахов.
Из этого следует, что зимой Гранд-Шартрёз стоит посетить всем тем, кто хочет в полной мере представить себе чудесное сочетание отшельнической жизни с жизнью в монашеской коммуне, особенно характерное для картезианского ордена, чей триумфальный опыт насчитывает уже целых восемь столетий.
Основанное в 1084 году, братство святого Бруно стало исполинским дубом, охватившим христианский мир своей густой листвой. Единственное братство среди всех религиозных сообществ, заслужившее следующее признание папства: «Cartusia nunquam reformata, quia nunquam deformata» – «Картезианский орден, не претерпевший деформации, никогда не требовал реформации».
В этот век, такой же, как и наш, брошенный на растерзание миногам и муренам необратимой анархии, угрожающей развратить весь мир, по крайней мере, любопытно взирать на единственный памятник христианского прошлого Европы, который из русла бурного потока столетий вышел целым и нетронутым, без потрясений и пятен.
«Где же исток? – задается вопросом один современный картезианский автор. – Исток мудрости, беспременно сопровождающий решения Дефинитория[29], ведь его постановления вступают в силу только после особой проверки, поскольку его законы должны быть одобрены теми, кто их не создавал. Спасение пришло к нам именно от Дефинитория, свободного, беспристрастного, всегда независимого, поскольку монахи, которые могут и должны его сформировать, прибывают в Шартрёз в полном неведении или неуверенности в своем назначении; тогда они берутся за дело без предубеждений и без предвзятости: здесь были бы невозможны заговоры и козни.
На ежегодных заседаниях Генерального Капитула первой целью собрания является формирование Дефинитория, состоящего из восьми
Спасение пришло от энергии этого своеобразного собора, состоящего из представителей различных наций, которые, в общем-то, никогда не жили и не должны были оказаться с теми, кого они могли сразить справедливым приговором. Будучи совершенно свободным, церковный собор никогда, ни при каких обстоятельствах не снижал свой заряд энергии. В Провансе, как и во всём Ордене в целом, злоупотребление властью не одобрялось никогда, даже негласно. Опираясь на историю, можно сказать, что никогда ни в одном монастыре не допускались грубые нарушения главного Устава картезианской жизни. Дефиниторий предупреждал, терпел, настаивал, угрожал и, наконец, предпринял крайние, но решительные меры ради общего блага: он отверг обитель, которая не следовала Уставу целиком и отказывалась исправляться и подчиняться. Он отверг ее, заявив, что ни люди, ни имущество больше не принадлежат Ордену. Постройки, доход с земли, угодья – всё это осталось в руках строптивцев, всё, кроме монашеского звания и Устава святого Бруно, Cartusia nunquam deformata, поскольку в начале XII века, в ту пору, когда Орден расширился, наши праотцы сумели составить для нас Устав столь же сильный, сколько и всеохватный, столь же мудрый, сколько оберегающий единственную истинную свободу, которая заключается не в том, чтобы иметь возможность творить зло или добро, а в том, чтобы иметь счастливую потребность творить только добро, выбирая из просто хорошего то, что кажется наилучшим».
В самом деле, стоит только оказаться в черте этой прославленной Пустыни[30], как реальность XIX века тут же теряется и ощущается, насколько это возможно, иллюзия XII. Однако стоит описать это так, чтобы дорогу туда не забили караваны вопящих от любопытства туристов. Это поистине суровая и громадная Пустыня, которую, как говорят, Сам Господь указал своему преданному рабу Бруно и шести его соратникам, чтобы их духовные потомки пели там, в этом торжественном покое высот, по меньшей мере восемьсот лет. Ликование земли пред ликом Господа Владыки.