Леон Блуа – В отчаянии (страница 15)

Никогда еще Маршенуар не упивался благоговейной и умиротворяющей красотой тишины столь сильно, как на этом подъеме в Гранд-Шартрёз, между Сен-Лоран-дю-Пон и монастырем. Ночь выдалась снежной, и природа вокруг, облаченная в белое, как монах-картезианец, сияла перед ним под серым покровом низкого и тяжелого неба, которое, казалось, лежало прямо на горе. И только бурлящий в глубине дикого ущелья поток своим ревом разбивал застывшую молчаливость дремлющей природы. Однако, будучи единственным звуком в столь уединенном месте, этот рев поднимался снизу и растворялся в огромном пространстве, поглощенный властной тишиной, от чего она казалась еще глубже и торжественнее.

Он наклонился вперед, завороженно глядя на неукротимый, бушующий горный поток с весьма опрометчивым названием Гиер-Морт, цвет которого, похожий на синеву выпавшей в осадок стали, напоминает зеленый муар, охваченный волной в тот момент, когда она, содрогаясь, пробуждается в раковине огромной скалы для самого неистового порыва и абсолютно непоправимого падения.

Он задумался о несметном количестве времени существования этого потока, живущего во Славу Божию уже тысячи лет, быть может, гораздо осмысленнее, чем многие люди, безусловно не обладающие его красотой, от которых он бежит с бешеным рокотом, только чтобы не отражать в себе их лица. Он вспомнил, что святой Бернар, святой Франциск Сальский и многие другие посещали это место после святого Бруно; что бедняки или властители, бежавшие от мира, проходили по этой дороге на протяжении половины истории христианства и что их, как и его, увлекала натура, постоянно бегущая от всех неурядиц текущего века…

Размышления подобного рода и в таком месте исключительно сильно действуют на душу и рекомендуются тем, кому скучно и кто пытается нащупать смысл жизни. Маршенуар, настолько изувеченный и израненный, насколько это вообще возможно для вечного страдальца, ощутил безмерную нежность, покой доброй смерти, о котором он даже не подозревал. Он погрузился в забытье, спрятавшись от своих бесконечных страданий, которые, увы, чуть позже должны будут снова постигнуть его. Чем выше он поднимался, тем спокойнее ему становилось, всё его существо таяло и растворялось в почти сверхчеловеческой неге.

Однажды ему настолько полюбился чудесный фрагмент, исполненный наивности, что он выучил его наизусть, и вот теперь этот текст вдруг вспомнился ему и зазвучал в душе, как эолова арфа сына Богоматери, оживленная вздохами серафимов.

Этот фрагмент он отыскал в старинном Жизнеописании знаменитого святого отца де Кондрена[32], учение которого было, кажется, столь возвышенным, что кардинал де Берюль[33], стоя на коленях, записывал всё, что слышал от него.

Вот в каких красках отзывался этот удивительный персонаж о Шартрёзе:

«Здесь живут люди, избранные Господом, дабы как можно проще и точнее, насколько это возможно для человеческих созданий, воплощать суть тех, кого Писание называет „сынами Воскресения“[34], и дабы жить в смертном теле, будто они чистые бессмертные души. Посему они непрестанно возносятся над своей телесностью в созерцании Божьего промысла; для них нет ночи, поскольку они вершат священные дела сынов Света, пока тьма покрывает землю. Они все отмечены сокровенным знаком Священства, а по свидетельству апостола Иоанна Богослова, все святые будут священниками Христа Бога[35]. Одежды их того же цвета, что и одеяния Ангелов, когда они являются людям; их скромность и наивность – образец мудрой простоты и праведности блаженных.

Их жилище в горах Гранд-Шартрёз отнюдь не резиденция для высшего общества; жизнь в этой обители возможна только для сильных духом. Стало быть, можно вырваться из усыпальниц других монастырей, чтобы прибыть сюда и жить снова среди воскресших святых, но, достигнув этого рая, на земле больше надеяться не на что. Сюда можно прибыть из любого места в мире, даже из самого священного, но, попав в этот Божий дом и пройдя в эти Небесные врата, нужно быть святым, иначе им не стать никогда!»

– Быть святым! – как в бреду, закричал Маршенуар. – Кто в силах на такое надеяться? Иов, прославленный за терпение, четыре тысячи лет назад проклял чрево своей матери[36]. Понадобятся сотни миллионов отчаявшихся и сокрушенных, чтобы измерить страдания, перенесенные старым человечеством в обмен на рождение одного богоизбранного! Неужели так будет всегда, о Отче Небесный, обещавший нам свое царство на земле?

Ансамбль всех построек Гранд-Шартрёза занимает пространство в пять гектаров, а кровля зданий по площади выходит в сорок тысяч квадратных метров. Только с топографической точки зрения эти цифры уже оправдывают неотъемлемое от названия Шартрёза слово «Гранд». Таким образом, эта caput sacrum[37] выделяется среди всех картезианских обителей на земле. Сказать «Гранд-Шартрёз» значит то же, что и сказать «Карл Великий».

Монастырь, впервые пострадавший от внезапного обвала горной лавины, был довольно быстро восстановлен на своем нынешнем месте, более отдаленном от точки схождения снежных масс; эта удивительная Метрополия созерцательной жизни горела восемь раз за восемь столетий и была дважды жестоко разграблена кальвинистами и революционерами. Восьмикратное испытание огнем, этим вечным символом Любви, в какой-то мере напоминает восемь Заповедей блаженства, которые начинаются с нищеты, а заканчиваются гонениями.

В итоге 14 октября 1792 года по решению Национальной ассамблеи Гранд-Шартрёз был закрыт и открылся вновь только 8 июля 1816 года. На долгие двадцать четыре года в покинутой обители установилась тишина, царившая очень долго, как безмолвие и опустошенность в нечестивых городах Востока, обезлюдевших от гнева Господня.

Случилось это потому, что он должен был заплатить за целый несостоятельный народ, стиснутый шипами возмездия, дабы исполнить этот трансцендентный закон сверхъестественного равновесия, который диктует невиновным выкупать виновных. Из-за скудных представлений о беспристрастности нам претит такое расходование Милосердия, продиктованное Справедливостью. Каждый за себя, говорит наше бессердечие, а Бог за всех. Если и правда, как написано, сокрытое однажды откроется, то нам, очевидно, предстоит в конце концов узнать, почему столь много слабых душ было раздавлено, сожжено и подвергнуто преследованиям во все времена; нам предстоит увидеть, с какой бесконечно прозорливой точностью были однажды разделены блага и тяготы и какая доблестная справедливость временами требовала проявлений несправедливости!

Заслуживает внимания тот факт, что в эпоху гонений Гранд-Шартрёз оставался населенным. Там жил немощный монах, которого никто не трогал, хотя он и продолжал носить свое одеяние. В день Вербного воскресенья, 7 апреля 1805 года, он был найден мертвым в своей келье, стоящим на коленях пред молельней. В момент молитвы он отдал свою душу Богу. Вскоре после этого Гранд-Шартрёз посетил Шатобриан.

«Мне не под силу передать, – говорил он в своих „Замогильных записках“, – тех ощущений, которые настигли меня в этом месте! Здания стремительно разрушаются под зорким оком некоего охранителя этих развалин; там остался один брат-мирянин для ухода за немощным затворником, который почил несколько дней назад. Вера навязывала дружбе верность и сочувствие. Мы увидели узенькую могилу, засыпанную землей совсем недавно. Нам показали монастырскую ограду, кельи, каждая из которых имела выход в сад и мастерскую; в мастерских мы заметили верстаки плотников и станки токарей, долото выпало из чьей-то руки! Проходной коридор был увешан портретами настоятелей Ордена. В герцогском дворце в Венеции хранится целая серия портретов дожей. Как много разных стран и воспоминаний! Нас повели чуть дальше и выше прямо к часовне досточтимого затворника Лесюэра. Затем мы отобедали в огромной трапезной и снова отправились в путь».

В наши дни Гранд-Шартрёз процветает, как никогда. Бесчисленные путешественники могут засвидетельствовать поразительную живучесть этого последнего корня старого монастырского ствола, который не смогли вырвать из почвы Франции ни четыре революции, ни четыре республики.

Было бы чистым ребячеством в сто первый раз описывать этот прославленный Град добровольного отрешения и подлинной радости, который сегодня известен всякому читающему и мыслящему во вселенной. К тому же Маршенуар посещал Гранд-Шартрёз не как наблюдатель, а как страждущий, и ему было бы неудобно потом описывать часы своего пребывания здесь, которое растянулось почти на месяц.

Он лишь хотел в меру своих сил погрузиться в эту тишину, в это созерцание, в серебристый полумрак молитвы, которая исцеляет от злых помыслов и скорбей. Он давно знал, насколько важно уединение для людей, которые хотят хотя бы в какой-то мере приблизиться к жизни, устремленной к Господу Богу. Господь – великий одиночка, он обращается только к одиночкам и приобщает к своей силе, своей мудрости, своему блаженству только тех, кто в какой-то мере вовлечен в его вечное одиночество! Несомненно, уединение возможно везде, даже среди обычной стаи людей, но какую душу надо иметь для этого и в какое изгнание она должна попасть! Теперь он ступил на родную землю этих изгнанников: шартрёзское братство святого Бруно, самое совершенное из всех монашеских учений, великая школа подражателей одиночеству Бога!