Леон Блуа – В отчаянии (страница 16)
Маршенуар нашел в обители именно то, что искал, то, что он обрел уже в пути, – покой и милосердие.
– Levavi oculos meos in montes, – сказал он встречавшему его настоятелю, – unde veniet auxilium mihi[38]. Я приношу вам свою душу, дабы подбить и почистить ее. Прошу вас, не серчайте, что я изъясняюсь языком сапожника. Если бы я подбирал слова похлеще, то лучше бы выразил это безмерное отвращение, которое я испытываю к бедняку-художнику, пришедшему молить великую обитель о радушном приеме.
Другой, высокий и спокойный монах с блестящей тонзурой, посмотрел на лохматого гостя и ласково ответил ему:
– Мсье, если вы несчастны, вы наш самый заветный друг, у Шартрёзских гор есть уши, и вы, конечно, заметите помощь, которую они вам окажут. А состояние обуви вашей души, – добавил он, смеясь, – это ничего! Мы работаем и в изношенной… Быть может, у нас вы найдете покой.
Маршенуару сразу же понравился торжествующий вид мудрого монаха. В процессе их спешной беседы он в нескольких сжатых и быстрых фразах поведал ему обо всех своих земных приключениях. Он рассказал ему о своих трудах и грандиозных устремлениях мысли. «Я хочу написать историю
К слову сказать, в эпоху Римской республики Маршенуар был бы народным трибуном, как братья Гракх, и держался бы наравне с античной знатью. Владыки мира выбирали себе приспешников именно среди метателей молний, этих сокрушителей слова, к которым всегда прислушивался человеческий род, немой от ужаса после своего грехопадения.
Это мастерство, которым он владел в совершенстве, получило развитие позднее, чем остальные умения. Долгое время он держал рот на замке и страдал косноязычием. Из-за врожденной застенчивости, сурового воспитания, а затем из-за подавления всех злосчастий юности детский лепет не искоренялся в нем необычайно долгое время. Только судьбоносная встреча с Левердье и новая жизнь, последовавшая за ней, одномоментно развязали его сердце, разум и язык. Однажды он облекся во всеоружие, чтобы никогда не пришлось сражаться, – единственный путь оратора в наше время, то есть в эпоху парламентаризма, ужасающую его.
Этому горлопану пришлось приглушить свой огонь. Он разгорался лишь иногда, и это было превосходно. Он был изумителен прежде всего как обличитель. Он рычал, подобно черному льву, в кабинетах редакторов газет, которых он справедливо обвинял в том, что они отбирают хлеб у талантливых писателей в пользу безмозглых щелкоперов, и которых он распекал, как самую гнусную сволочь.
Но в Гранд-Шартрёзе он не нуждался ни в этом, ни в каком-либо другом признании. Как сказал ему отец Афанасий, достаточно было того, что его с первого взгляда сочли несчастным и душевнобольным. Под влиянием проникшей в него сдержанной и бдительной любезности даже его привычки парижского художника, насколько это было возможно, были приняты во внимание. Больной не был скован удручающей строгостью каких-либо правил пребывания. Без какой-либо особой просьбы ему разрешили всё, что не противоречило устоям монастыря, вплоть до курения в комнате, что было выражением почти небывалой милости. Он был предоставлен самому себе. Его измученная душа, блестящая, как медь, утешилась и размякла от жара благоухающего пламени подобного милосердия.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.