Леон Блуа – В отчаянии (страница 5)

Я знаю, что огорчаю Вас, говоря так, но моя совесть, а также мой разум диктуют мне эти слова, и Вы, как католик, не имеете права отвергать призыв к христианскому смирению.

„Почему бы, – спросил у меня доктор, – Маршенуару не остаться в Перигё? Несомненно, ему было бы там намного лучше, чем в Париже, где ему донельзя тяжко. Там у него, безусловно, есть друзья семьи, бывшие школьные товарищи, которые будут рады обеспечить его существование“. Я считаю, что он прав, и не могу не дать Вам тот же совет. Примите его как должное, исходящее от души, разделяющей Вашу печаль и давно отказавшейся от любых иллюзий.

Литература Вам противопоказана. У Вас, несомненно, есть талант, неоспоримый талант, но в Вашем случае он бесполезен и бесплоден. Вы не способны выполнять указания редакции, и у Вас нет средств, на которые можно жить, работая над книгой. Чтобы жить за счет пера, требуется определенный уровень человечности, принятие модных форм и общепризнанных предрассудков, на что Вы, к сожалению, неспособны. Жизнь – приземленная штука, мой дорогой Маршенуар, с этим надобно смириться. Вы считали себя призванным вершить правосудие, и все покинули Вас, потому что, по существу, Вы были лишены человеколюбия и несправедливы.

Прислушайтесь ко мне, бросьте литературу и смело беритесь за любое другое ремесло. Вы умны, у Вас прекрасный почерк, я верю, что Вам обеспечен успех на любом другом поприще. Таков бескорыстный совет человека, который искренне любит Вас и будет счастлив узнать, что Вы наконец нашли свое истинное предназначение.

Преданный Вам

Алексис Дюлорье»

«Вечное движение в одном кругу, вечное повторение, вечная смена дня с ночью и ночи со днем, капля радостных и море горестных слез… Мой друг! На что жить мне, тебе и всем? На что жили предки наши? На что будет жить потомство? Дух мой уныл, слаб и печален»[7].

Эти строки были писаны в последние годы прошлого века историком Карамзиным.

Как видно, неведомая Россия уже была снедаема своим прославленным отчаянием, которое сегодня, как дракон Апокалипсиса, спускается со славянских плоскогорий на измученный усталостью старый Запад.

Этот Пожиратель душ настолько страшен в своем медленном, но неукротимом продвижении, что все остальные угрозы политической или социальной метеорологии меркнут перед этой богоявленской Угрозой. Ее ужасающая и троичная формула начертана огненными выродками на черном вымпеле торжествующего нигилизма: «Да здравствуют хаос и разрушение! Да здравствует смерть! Дорогу в будущее!»

Так о каком же будущем говорят эти люди, надеющиеся на прошедшее, эти копатели человеческого небытия? Их не устраивают конечные цели, провозглашенные католицизмом, и они яростно протестуют против невыносимого отрицания справедливости, вызванного глупым бегством мыслящей души в материю.

Так что же тогда? Никто не может этого сказать, и никогда еще бедная рассудительная механика не испытывала мук такой агонии. Мы держались сколько могли, хватались за все причалы и выступы рационализма или гуманитарного мистицизма, чтобы не провалиться в бездну. Излечить эту чахотку пытались всеми философскими микстурами, способными на мгновение воскресить дыхание Надежды: от жреца Сен-Симона, говорившего об искуплении, до патриарха нигилистов Александра Герцена, который тоже говорил об этом.

«Проповедуйте весть о смерти, – говорит Герцен, – указывайте людям каждую новую рану на груди старого мира, каждый успех разрушения; указывайте хилость его начинаний, мелкость его домогательств, указывайте, что ему нельзя выздороветь, что у него нет ни опоры, ни веры в себя, что его никто не любит в самом деле, что он держится на недоразумениях; указывайте, что каждая его победа – ему же удар; проповедуйте смерть как добрую весть приближающегося искупления»[8].

Такова абсолютная сила притяжения доктрины, которую больше никогда не сдвинет ни один религиозный домкрат!

Абсолютное отрицание всякого настоящего блага и абсолютная уверенность в восстановлении Эдема после всеобщего разрушения. Энтимема, раскрывающая ничтожность жизни посредством небытия смерти, последнее прибежище Гордыни, которая возводит в наивысшую степень знак «x» Справедливости во имя всей земной боли, чтобы наконец даровать что-то, кроме подобия искупления или уничтожения. Что-то вроде солецизма, где наравне с несчастным человеческим родом отмечается невыразимая бесконечность нашей природы!

Эта ужасная мысль, это вожделение, застилающее сердце, обрушилось на современное общество и обвило его щупальцами, как осьминог. Самые недальновидные умы начинают догадываться, что эта мысль образует знаменитый труп, сам труп цивилизации, такой же значительный, как пятьдесят народностей, чьи безбожные псы готовятся обглодать ему череп на Западе, пока его гниющие ноги распространяют чуму по всему Востоку!

«Expectans, expectavi»[9], в ожидании ожидать. Люди Средневековья тысячу лет пели этот псалом. Церковь продолжает петь его и после того, как Средневековье было задушено буржуазными лжеучеными Ренессанса, как будто ничего из того, что могло бы дать немного терпения, не изменилось и как будто теперь нам этого вполне хватит.

Еще не окончено ожидание, растянутое на пятьдесят веков. Оно длится подле изукрашенных полей средневековых рукописей, переполненных поэзией. Это ожидание патриарха, с преданной улыбкой наблюдающего, как кедр вновь и вновь разрастается из своего чрева.

Но это явно выше сил человека – в самый разгар повторных выборов ждать на содомской обочине, стоя рядом с кафе Américain или Tortoni, и с нелепым страхом наступать на физиономию какого-нибудь премьер-министра или хроникера!

Вот почему все, кто имеет хоть немного смелости, примерно последние тридцать лет исступленно впадают в отчаяние. Из этого сложилась целая литература, которая поистине является литературой всех отчаявшихся. Это похоже на абсолютно деспотичный закон, от которого, похоже, теперь не может уклониться ни один достойный поэт.

Это невероятное положение высших душ не следует искать в какой-то другой исторической эпохе, кроме конца XIX столетия, когда презрение к умственному и моральному превосходству привело к такому явлению, как подложное чудо.

Слишком хорошо известно, что до Бодлера были лорд Байрон, Шатобриан, Ламартин, Мюссе, эти притворные плаксы, которые сдабривали варево своей славы неудержимыми слезами тоскующей хорошенькой девицы, делившей с ними все несчастия.

Что значит в наше время страстный порыв кровосмесителя Рене[10], выродок Жан-Жака Руссо или показное неистовство Манфреда в сравнении с пеной изо рта у некоторых отверженных, таких как Бодлер, Аккерман, Эрнест Элло, Вилье де Лиль-Адан, Верлен, Гюисманс и Достоевский?

Они больше не вспоминают о небесах, столь обожаемой Ламартином штуке! Они вообще больше об этом не помнят. Зато думают об окружающем пространстве, в котором вынуждены жить среди человеческой грязи, навсегда обделенные взором Господа. Каково бы ни было их представление об этой непознаваемой Сущности, они с неистовым желанием готовы в любое время напиться и наесться ею.

При такой глубине душевных страданий остается только одна пытка, в которую влились все остальные, придав ей ужасающую энергию, а именно: потребность в СПРАВЕДЛИВОСТИ, в хлебе, которого никогда нет!

Черт возьми! Им известна вера христиан, они знают ее превосходно. Но им требуется верование всех дьяволов, это совсем не то, что могли бы рассказать современные христиане! Вот так они и создают литературу отчаяния, которую напыщенные дураки могут считать простой вещью, но на самом деле она является своего рода тайной, предвестником чего-то неведомого. Несомненно то, что любая здравая мысль сейчас подхватывается, увлекается и уносится в данном направлении, засасывается и проглатывается этим водоворотом!

Означает ли это, что мы наконец приближаемся к какому-то божественному разрешению, невероятная близость которого заставила бы метаться стрелку людского компаса?

Одним из достоверных признаков этой загнанности современных душ в крайность является недавнее вторжение во Францию книжного монстра, почти не известного до сих пор, хотя и издававшегося в Бельгии в течение десяти лет. «Песни Мальдорора» графа де Лотреамона – книга, не имеющая никаких аналогов и, вероятно, обреченная вызвать отклик. Про автора нам известно лишь то, что он умер в хижине.

Трудно сказать, достаточно ли здесь слова «монстр». Он похож на какую-то страшную, многоликую подводную сущность, которую необычайный ураган выбросил на берег, растерзав дно Океана.

Пасть самого Проклятия разверзается и безмолвствует, наблюдая этого гостя, а дьявольские молитвы «Цветов зла» по сравнению с ним внезапно превращаются в безобидные церковные безделицы.

Это уже не «Благая Весть о Смерти» милейшего Герцена, это что-то вроде Благой Вести о Проклятии. Если говорить о литературной форме, то ее нет. Это текучая лава. Это бессмысленно, беспросветно и всепоглощающе.

Но не кажется ли тем, кто прочел эту книгу, что такая неслыханная клевета на Провидение с непревзойденным авторитетом пророка преждевременно испускает последний неминуемый вопль человеческой совести перед высшим Судией?

Маршенуар появился на свет безнадежным. Его отец, нервический мелкий буржуа, служил в главной налоговой канцелярии Перигё и по совету почтенного члена своей ложи почти в качестве вызова назвал сына Каином, что привело мать ребенка в невыразимый ужас, и она спешно крестила его под христианским именем Мари-Жозеф. Поскольку материнская воля оказалась гораздо сильнее, в детстве его называли Жозефом, и это зловредное имя, внесенное в реестр актов гражданского состояния, было извлечено позднее, во времена торжественного недовольства.