Леон Блуа – В отчаянии (страница 4)

Согласно принципу, уничтожающему только то, что заменимо, следовало заделать огромную дыру, через которую вместе с нечистотами сбежала старая аристократия, чтобы она вдруг не хлынула вспять как чума. Нужно было любой ценой затворить эту опасную дверь, и ацефалы[5] были избраны, дабы оседлать обезглавленный народ!

Кроме того, старшая дочь Церкви, став Блудницей мира, с бесконечной заботой перебирала их, эти лилии бессилия, эти голубые кувшинки, невинность которых возбуждала ее извращенную дряхлость! Если бы Избавитель наконец прибыл, он больше не нашел бы ни одной живой души в богатых районах Парижа, никого на Елисейских Полях, никого на площади Трокадеро, никого в парке Монсо, совсем никого в Фобур-Сен-Жермен. Он, несомненно, ангельски погнушался бы ударить мечом по человеческим подобьям, внутри которых он бы обнаружил драгоценную отделку!

Дюлорье не сразу заговорил о Маршенуаре. Он, следуя своему правилу, никогда не начинал разговор с самой сути и изъяснялся по любому поводу в сдержанном тоне. Он щебетал лишь о домыслах, а грубости любого утверждения оставлял для неотесанных умов.

Однако на сей раз он был вынужден нарушить свой принцип.

– Я получил письмо от Маршенуара, – заговорил он. – Бедняга пишет мне из Перигё о том, что его отец при смерти. Вчера утром он, должно быть, скончался. Маршенуар почти приказывает мне сегодня же выслать ему пятнадцать луидоров на похороны. Видимо, он думает, что я могу направо и налево швырять пачки денег, но, кажется, он сейчас в полном отчаянии, и я не представляю, что можно ему ответить.

– Не вижу другого ответа, кроме молчания, – произнес де Буа. – Маршенуар слишком надменный и неблагодарный человек, от которого стоит отречься ради его же блага. Он презирает и оскорбляет всех, в первую очередь своих лучших друзей. Я хотел вытащить его из пропасти, а он чуть сам меня туда не утянул. С меня хватит. Я не имею права жертвовать своими интересами и долгом светского человека ради какого-то типа из дурного общества, который в конечном счете меня же скомпрометирует.

– Беда в том, что у него есть талант!

– Да, но он ужасающе груб! Если б вы слышали, каким тоном он здесь говорил! Такое чувство, что он не заметил разницы между моим домом и конюшней, пристроенной к харчевне. К счастью, я никогда не принимал его в присутствии гостей. Он взял на себя труд наговорить мерзостей обо всех моих товарищах. Хотя я и был всегда осмотрителен, однажды он всё же столкнулся с моим старинным приятелем господином Оне, успех которого он никак не может пережить. Так вот! Он обращался с ним как с простолюдином. Согласитесь, что это не очень приятно. Хотите верьте, хотите нет, но у него появилась привычка постоянно есть чеснок, и этот отвратительный запах разошелся по всей моей квартире и по прихожей! Я был вынужден ему всё высказать, и думаю, до него наконец-то это дошло, потому что уже два или три месяца его здесь не видно.

– Он несчастен. Его надобно пожалеть. Именно в это я верю, мой дорогой де Буа. Лишь в сострадании есть нечто божественное. Я смотрю на Маршенуара так же, как и вы, и я мог бы предъявить ему те же претензии. Сколько раз я упрекал его в нетерпимости и несправедливости – и всё тщетно! Он винит себя в том, что отец умирает от тоски, якобы он довел его до этого. Я никогда не слышал от него ничего, кроме презрения и оскорблений. Представьте себе, однажды он сказал мне, что я не стою его ненависти! Я тоже ему помогал, это правда, но теперь я, по его словам, должен гордиться тем, что ко мне обратился такой достойный человек. Мы, видите ли, обязаны встать на его место! Наш одержимый католик неблагодарен, но не глуп, и этим можно воспользоваться. Вы помните известную историю, как раб на триумфальных празднествах в Древнем Риме должен был унизить победителя, чтобы умерить апофеоз торжества? Таков и Маршенуар. Когда его срок окончится и чаша оскорблений опустеет, он смиренно уйдет, Христа ради протягивая руку к людям, которых только что осыпал оскорблениями. Вам не кажется, что препятствовать развитию такого дела преступно?

Ветерок удовлетворения пробежал по сердцу Дюлорье после высказанных мыслей. Он поставил под бровь хлипкий монокль, выпавший из-за волнения во время речи, и, подняв бокал, посмотрел на доктора, как на человека, готового произнести тост за вечную справедливость.

– Что же, по-вашему, я должен сделать? – спросил де Буа. – Я всё же не могу принять его у себя с его чесноком и вечной яростью!

– На этом я не настаиваю, но не могли бы вы в последний раз одолжить ему какую-нибудь сумму? Речь идет о похоронах его отца, это дело серьезное. Он пишет мне с легким оттенком угрозы, бедный мальчишка! В этом деле должна поучаствовать жалость. Увы, сейчас я никак или почти никак не могу помочь, поскольку мое недавнее продвижение потребовало бесконечных затрат. Я не хочу скрывать это от вас, де Буа, я надеялся, что вы смягчитесь по отношению к этому несчастному. При любых других обстоятельствах я бы не стал тревожить вас по такому пустяковому поводу. Вы же меня знаете. Я бы сделал всё, о чем он просит, без колебаний и без лишних слов. Я в затруднительном положении, ведь он считает, будто я осыпан дарами судьбы, и я опасаюсь, что он обвинит меня в подлой черствости, если я не приложу никаких видимых усилий, чтобы помочь.

Напевный голос Дюлорье от сопрано мстительных насмешек опустился до убедительного тягучего баритона.

Бывалый легионер действовал продуманно, вскользь упомянув свою новоявленную награду. Эта тонкость чрезвычайным образом подействовала на доктора, являя собой неопровержимый знак одобрения эстетических предпочтений его круга. Автор книги «Мучительная тайна» получил этот знак, как раз принизив достоинство литературы.

Оглушительный успех его последней, до блеска отшлифованной книги стал долгожданным поводом для получения национальный премии. В одно прекрасное утро он узнает, что победил… Именно в тот момент, когда действительно выдающийся писатель современной Франции получит сорок пятый удар за неделю, который входит в его обязанности инструктора по английскому боксу с жалованьем шестьдесят франков в месяц, рассчитанных лишь на то, чтобы прокормить сына!

– Да будет так! – заключил де Буа после довольно долгих препирательств. – Из уважения к вам, Дюлорье, я готов принести еще одну жертву. Но предупреждаю: это будет последний раз. Я бы винил себя, если б поощрял надменность и лень молокососа, который сам навлек на себя все беды, вы тоже с этим согласны. Вот три луидора. Я не могу и не хочу давать больше. Отправьте эти деньги по своему усмотрению. Буду признателен, если вы донесете до него, что на мою помощь он может больше не рассчитывать.

В итоге напыщенный чичисбей[6], пиит психологических изысков светского общества в тот же вечер отправил следующее послание.

«Мой дорогой Маршенуар, Ваше письмо очень опечалило меня. Вы знаете, что я верен нашей дружбе, несмотря на мелкие разногласия, которые ее испортили, и Вам не стоит сомневаться в моем искреннем сочувствии Вашему горю. Мне слишком хорошо известно, каково это – страдать, что бы Вы там обо мне ни думали. И пожалуй, никто, кроме меня, со времен лорда Байрона не ощущал боль существования так мучительно. В стихотворении, исполненном самого мрачного скептицизма, я назвал себя душой, „едино воспаленной и усталой“. Нет ничего более правдивого, ничего более печального.

Вы иногда совершенно несправедливо упрекали меня в том, что, по-Вашему, было „безразличием и легкомыслием“, но не учитывали ужасные муки жизни, терзаемой сотней несчастий. Ваша просьба о деньгах повергла меня в жесточайшее замешательство. Вы считаете меня богачом на основании сильно преувеличенных слухов о моем успехе, который слабо компенсирует годы черной работы и непрерывные усилия по приданию признаков идеализма самым отвратительным пошлостям. Знайте, что я очень беден и, следовательно, очень далек от возможности, даже себе в ущерб, отправить Вам то, о чем Вы меня просите. Однако я не хотел давать Вам столь неутешительный ответ, даже не попытавшись что-то предпринять. Поэтому я пошел к де Буа и известил его о Вашем положении.

Он тоже Вас очень любит, но Вы обидели его, как и многих других, позвольте мне сказать Вам это по-дружески, мой дорогой Маршенуар. Ваш непреклонный характер всегда отталкивал самых доброжелательных людей. Я защищал Вас со всем пылом истинной дружбы, но был не в силах бороться с предрассудками доктора. Я надеялся получить всю сумму, но после долгих уговоров и утомительных споров он согласился передать Вам через меня только шестьдесят франков и поручил предупредить, что впредь любые просьбы подобного рода будут бесполезны.

Я от чистого сердца добавляю к этой сумме два луидора, необходимые для того, чтобы снабдить Вас сотней франков, и клянусь вам, Маршенуар, что я пошел на такую жертву только из-за ужасной безотлагательности дела.

Однако я предвижу, что Вы скажете, будто Вам оказывают лишь ничтожную услугу, и станете горько сетовать на невозможность устроить отцу пышные похороны, как бы Вам хотелось. Но, мой бедный друг, никто не в силах свершить невозможное, и нет ничего бесчестного в погребении в общей могиле, когда нет средств оплатить что-то большее.