Леон Блуа – В отчаянии (страница 3)

– Этот мизантроп меня раздражает! – воскликнул он, отбрасывая важнейшее сочинение своего дорогого друга. – Неужто он принимает меня за миллионера? Я сам зарабатываю на жизнь, сам, он ведь тоже может это делать! Ну! Черт возьми, но его отца же не выбросят на обочину! Может, еще устроить этому старому дураку похороны, как у Гефестиона?

Он оделся, но без особого энтузиазма. День будет испорчен.

– Мне только этого не хватало! Решительно, прекрасные души бывают только у меланхоличных и нежных, а этот Маршенуар груб, как сам черт. Каин! Назвать так сына – единственная остроумная идея, которая когда-либо приходила его отцу в голову. Но что поделать? Если я не отвечу ему, он станет моим врагом, что будет абсурдно и невыносимо. Я мог бы обвинить его в фанатизме и жестокости, я уже пытался доказать ему, как он бывает несправедлив. Особенно в тот раз, когда он так жестоко напал на бедного Лекюйе, которого он непременно должен был пощадить, хотя бы из дружбы ко мне. Я был вынужден, к моему великому сожалению, порвать с ним из-за его невыносимого характера, но я никогда не нападал на него, я даже хорошо о нем отзывался, рискуя скомпрометировать себя, и я достаточно ясно показал ему жалость, которую испытал к его положению. Сегодня он злоупотребляет этим чувством. Десять или пятнадцать луидоров! Хорош, нечего сказать! Я едва зарабатываю две тысячи франков в месяц, не могу же я пойти по миру. С другой стороны, если я скажу ему, что соболезную его горю, но не могу выполнить его просьбу, он непременно обвинит меня в скупости. С этим сумасшедшим всё опасно. Мы всегда слишком добры, я много раз это говорил. Я мог бы жить в одиночестве, среди прелестных и бестелесных душ! Как же я изнемогаю! Уже десять часов, а мне еще надо прочесть пятьсот строк корректуры перед походом к де Буа, который ждет меня к обеду! Это письмо сводит меня с ума!

Он сел перед камином, взял в руки гранки и принялся рассматривать, как буйно разгорается синеватое пламя вокруг сырого полена.

– Хотя, если подумать, всё очень просто, – сказал он вдруг тихим голосом, отвечая на еще более потаенные душевные сомнения. – Маршенуар в хороших отношениях с де Буа, а он очень богат. Я попытаюсь уговорить доктора что-нибудь сделать.

Лицо его просветлело, сердечность этого решения утешила прекрасную душу, и он с быстрой проницательностью редактора литературных блошек смог перечитать липкие и затянутые предложения, которых с трепетом ожидали две тысячи салонов.

Доктор Шерюбен де Буа живет в роскошной квартире, расположенной в самом красивом месте на улице Мадрид, в одном квартале с богатейшими людьми Европы. Это врач для высшего света, салонный терапевт, деликатный избавитель от мелких утонченных неврозов.

Едва начав свою блестящую карьеру, он приобрел известность на многих авеню и бульварах. Его личные качества, созданные из ничего, как и сама его наука, было принято считать безукоризненными. Маленькая, вздернутая и подвижная голова доктора напоминала головку казуара, изучающего пациента так пристально, как будто вместо лица у него было зеркальце с любезными улыбочками. Этот медицинский скептик, исполненный тайн, имевший тьму замысловатых намерений, был почти чудотворцем. Он бы стал первым в мире доктором, который лечит людей с порога, если б не его замечательный дар к умиротворению уязвленной Киприды. Благодаря этому дару де Буа привлек обширную клиентуру аристократических слизистых оболочек, став для многих доверенным лицом.

Его увлекали алхимия и оккультные традиции. Но, будучи страстным приверженцем любой абстрактной доктрины, способной замаскировать его ничтожество, он мало интересовался архаичными методами приготовления лекарств. Фанатик достойной литературы и правильного искусства, почтительный друг могущественных болванов, таких как Паулюс, или скудоумных писак наподобие Жоржа Оне, доктор угощал превосходными ужинами все влиятельные желудки, которые, как он полагал, привыкли к благодарному пищеварению.

Как было сказано чуть выше, несчастный Маршенуар пережил минуту славы. Можно было даже подумать, что ему будет обеспечено выгодное положение. Доктор сразу возмечтал куда-нибудь его пристроить.

У Маршенуара тогда, как и неоднократно прежде, было такое состояние, когда самый загнанный звереныш подчиняется потной угрожающей руке, вместо того чтобы яростно разорвать ее одним хватом челюсти.

Бедняга, к своему смятению и невыразимому гневу, был не в состоянии сопротивляться дружелюбной гримасе и всегда оказывался безоружен перед притворным выражением одурманивающей доброжелательности.

Де Буа, назначив с ним встречу как бы случайно, с поразительным проворством проникся чувствами памфлетиста и почти без усилий преодолел дикое отвращение этого бунтаря. Он добился того, чтобы Маршенуар отобедал у него дома, без свидетелей.

– Дорогой мсье Маршенуар, – сказал он ему тут же, – я зарабатываю сто тысяч франков в год и трачу их все. Это значит, что я беден, беднее вас, быть может из-за непосильного бремени, к которому обязывает мое положение. Так что некоторые вещи я очень хорошо понимаю. Позвольте говорить с вами откровенно. Вас, очевидно, ждет самое блестящее литературное будущее, но я знаю, что сейчас вы в стесненных обстоятельствах. Сразу к делу. Я предоставляю в ваше распоряжение двадцать пять луидоров. Примите их безоговорочно, как от друга, который верит в вас и будет рад предложить вам гораздо больше.

Он сказал это с такой простотой и непринужденной сердечностью, что бедный Маршенуар, охваченный тревогой из-за нехватки денег, находясь под угрозой неминуемой катастрофы, с глупым энтузиазмом согласился на всё с ходу, полагая, что перед ним открываются небеса.

Де Буа же был слишком хитер и расчетлив, чтобы понять невероятную, рудиментарную простоту этого человека, и самодовольно думал, что заключил выгодную сделку.

Некоторое время их странная дружба была безоблачной. Но со временем Маршенуар потерял ободряющее доверие редакций, отчего доктор Шерюбен превратился в провидца.

С бесконечной осторожностью и сдержанными наставлениями доктор объяснил своему подопечному, что, если следовать здравому смыслу, вздорная непреклонность его принципов достойна осуждения, что хороший вкус нестерпимо страдает от его писательской дерзости, что не следует думать, будто свирепая независимость духа приведет прямиком к финансовой независимости. И, наконец, что от него ожидали большего и что его до слез жаль.

В то же время в дело вмешалась третья сторона и, выведав сплетни, поспешила передать Маршенуару менее обтекаемые и гораздо более внятные слова. Помимо жалоб на его чрезмерно частые визиты к де Буа, в свете осуждали и личную жизнь несчастного поверженного. Стало известно, что он живет с молодой женщиной, и было произнесено позорное слово «сожительство».

Всё было кончено. Маршенуар подобрал все эти сплетни, как мусор, и свалил их в одну кучу с деньгами, словно груду сокровищ, в нетленный, подбитый яркой медью кедровый ларец на самой глубине своего сердца!

Закон взаимного притяжения должен был непременно устремить навстречу друг другу Алексиса Дюлорье и доктора Шерюбена де Буа. Очевидно, такие души были созданы, чтобы действовать в унисон.

Они сожалели лишь о том, что нашли друг друга так поздно. Увы, они были знакомы совсем недолго, хотя и бывали почти в одних и тех же салонах, где первый укреплял и лечил то, что второй просто удобрял. Некий непостижимый фатум не даровал столь желанному союзу удачных обстоятельств, чтобы вдоволь провести время вместе.

Это положение дел, прискорбное с точки зрения переплетения их умов, было как нельзя кстати для Маршенуара, которому добросовестный Дюлорье никогда бы не стал помогать с такой щедростью.

И если теперь он пришел призвать де Буа к новым щедротам, то, как было сказано, исключительно для того, чтобы поддержать пока еще неустойчивую дружбу. Хотя Дюлорье и считал ее бесполезной, именно она оберегала чистую совесть достойного малого от грязных подозрений в скупости.

Появление Дюлорье в доме доктора – всегда большая радость. Происходит взаимный обмен улыбками, выдавливание любезных гримас, облагораживание себя погребальной чувствительностью.

Это бесконечный обмен сентиментальной чепухой, гиперборейскими нежностями, поздравительными обтираниями, восхваляющими шепотками, мелкими остротами или резкими признаниями, анекдотами и суждениями. Это разгул посредственности в духе «чего изволите», угнездившейся в наперстке жены Цезаря, которая всегда вне подозрений.

Ведь эти марионетки, сами того не ведая, стали очень ревнивыми величествами, и остается только гадать, сумеет ли сам Бог всемогущий внушить им некоторое сомнение в безукоризненной красоте их нравственной жизни.

Быть может, наименее заметным последствием пятнадцатилетнего упадка Франции стало появление этих властелинов, невиданных при предыдущих периодах упадка, а ныне правящих нами, не заявляя об этом и даже не сознавая этого. Это сверхчеловеческая олигархия Бессознательного и Божественное право абсолютной Посредственности.

Они, безусловно, не евнухи, не злодеи, не фанатики, не лицемеры и не обезумевшие дураки. Они не самоуверенные эгоисты и точно не трусы. У них нет даже энергии скептицизма. Они абсолютное ничто. Но они подчинили себе землю без особого труда.