Леока Хабарова – Сага о Ледорезе. Книга 1. Хозяйка Седых Холмов (страница 4)

– Ой, дед! Сам сед и других старишь! – крепкая баба зим сорока втащила в сени два ведра воды. – Ты, пане, его не слушай. Сочиняет он. Всяк знает, господарка – редкая красавица. Хороша – глаз не отвести. Кто к ней только не сватался! Рыцари, князья, паны, лихие рубаки… Да только замуж она ни за кого не идёт. Так то!

– Хм-м-м… – протянул Ледорез и нахмурил брови. На соседнем хуторе ему поведали совершенно иное. Сказали, будто Хозяйка Седых холмов страшна как смертный грех: плешивая, горбатая, с заячьей губой и вся в бородавках. По другой версии ни горба, ни плеши у неё не имелось, зато тело с головы до ног покрывала жёсткая шерсть. Такая густая, что даже в самый лютый мороз господарка обходилась без одежды.

– Хоть молодая, хоть старая, хоть три сиськи у неё, одно известно точно: все, кто искал Хозяйку – сгинули! – изрёк старикан. – Так что, брось ты это дело, пане. Брось, и, ежели жизнь дорога, возвращайся восвояси. К жинке да деточкам. Ждут, небось.

Возвращаться восвояси Ледорез не планировал. Жинки и деточек у него отродясь не водилось. Никто его не ждал.

– Заночую на конюшне, – сказал он. – С рассветом уеду.

– С чего на конюшне-то, пане? – взбаламутилась хуторянка. – Постелю в хате, у самой печи – обогреешься. Ты нас с дедом не стеснишь: муж мой на выпасе, сыновья масло в город повезли. Так что места всем хватит.

– Нет, – отрезал Яр.

– Так оставайся здесь, в сенях, – встрял старикан. – Всяко лучше, чем на конюшне.

Ледорез не стал спорить. Дедова сноха постелила на лавке перину, принесла подушку. Улыбнулась, пожелала крепких снов.

В ответ он выразительно кивнул, а когда женщина удалилась, переместился с лавки на пол. Вцепился в ножны и закрыл глаза.

…Обжигающая боль и парализующий холод. Пальцы костенеют, в плоть будто иглы впиваются. Ни шевельнуться, ни вдохнуть, а вокруг – беспроглядная ледяная синь. Хочется кричать, орать, скулить от боли, но не выходит разлепить смёрзшиеся губы. Получается только бессвязно мычать. Паника накрывает сознание. Затапливает. Воздуха не хватает. Заклинание Новы – приговор. После него никто не выживал. Никогда.

И всё-таки…

Он стискивает зубы и, превозмогая боль, дёргается в ледяной могиле, с хрустом высвобождая примёрзшую руку. Пальцы ничего не чувствуют. Бешеным усилием Яр заставляет их сжаться вокруг рукояти кинжала. Пятерня будто чужая – на привычное движение уходит в десять раз больше времени. Он глухо рычит и рывком извлекает кинжал из обледеневших ножен. Сознание терять нельзя, иначе – смерть. Остраясталь впивается в бедро. Пробить ледяную корку получается только с третьей попытки. На лезвии остаются красные капли.

Кровь ещё не остыла. Это хорошо. Нова не добралась до внутренностей, а значит…

Несколько секунд. У него в запасе несколько драгоценных секунд.

Собрав остатки сил, Яр наносит ледяному саркофагу удар. Следом – ещё один. И ещё… Удары слабые – замахнуться как следует возможности нет, да и тело подчиняется с огромным трудом. Но он не останавливается. Продолжает. Удар, удар, удар, удар… По льду ползёт трещина. По бедру – струйка тёплой крови. Яр рычит уже в голос, орёт дурниной и продолжает остервенело кромсать лёд…

Яромир жадно втянул в себя воздух. На лбу выступила испарина, руки судорожно стиснули меч. Тьфу ты, погань! Опять кошмар. Хорошо, что удалось проснуться, иначе бы воплями весь хутор перепугал.

Он шумно выдохнул, однако расслабляться оказалось рано. Ледорез ощутил пристальный взгляд и резко вскинул голову. В темноте чётко различалась фигура. Маленькая. Хрупкая. В белом платьице…

Девочка с льняными косичками и ярко-голубыми глазами. Юная заклинательница, едва не отправившая его на тот свет.

Яромир вздрогнул. Как она здесь…

Девочка прижала палец к губам – тихо, мол – и, приоткрыв дверь, скользнула в кладовую.

Что чародейка забыла в тесной каморке, оставалось только догадываться. Но тяжёлая дверь так и осталась приоткрытой, а за ней…

Тихий шорох. Зловещий неразборчивый шёпот. Скрип половиц.

Там кто-то сидел. Определённо, там кто-то сидел. Кто-то опасный. Огромный. Он пришёл за ним, Яром.

Ледорез задышал тяжело и часто, не в силах сдвинуться с места. Не в силах оторвать глаз от мрака за дверью.

Мрак звал его. Мрак знал его имя.

– Ты – мой, – шипело невидимое чудовище. – Мой… Я-ро-ми-и-и-ир-р-р…

В темноте что-то забулькало, словно кипящая похлёбка, а спустя миг из кладовки выпросталась кошмарного вида лапища. Скользкая. Вязкая. Трёхпалая. Сотворённая из чёрной жижи. Жуткая рука принялась слепо шарить по стене, полу, притолоке. Вскоре к ней присоединилась вторая. Следом – третья и четвёртая. Лапы подёргивались, оставляя всюду грязевые кляксы. Они искали. Искали его…

– Где ты? Где ты?… Я-ро-ми-и-и-ир-р-р…

Ледорез вжался в угол. Затаил дыхание. Ладонь легла на рукоять. Ему ли бояться? Сколько на его счету чудовищ, мертвяков, полуволков и нелюдей? Сотни! И десятки тех, кто их сотворяет. Так что… К чёрту страхи!

С рёвом он выхватил меч и ринулся вперёд. Обрубил одну конечность, оставив уродливую культю, которая истошно запищала. Самая длинная лапа попыталась ухватить его за горло – не тут-то было: Ледорез рубанул по осклизлым пальцам кинжалом. Пальцы шлёпнулись на пол и расползлись жирными маслянистыми червяками. Он принялся яростно давить их.

Так тебе! Так! Тьфу ты, погань проклятая!

– Пане, ты что ж такое творишь-то, а? – заспанная хуторянка сунулась в сени, и морок мгновенно рассеялся.

Яромир заморгал, выдохнул… и обнаружил, что топчет репу. Самую обычную, ни в чём не повинную репу. Досталось ей знатно. Но хуже всего, что он искромсал припрятанный в кладовке овечий тулуп и перебил горшки с квашеной капустой…

Да, уж…

– Я всё возмещу, – хрипло выцедил он и, старательно избегая взгляда хозяйки, бросил на лавку кошель с серебром. – Вот. Должно хватить.

Ясное дело, ждать рассвета он не стал. Уехал сразу, прихватив краюху хлеба да пару мочёных яблок для каурой. Впереди лежал Рубежный лес. Местные шутили, мол, нагрянуть туда ночью решится только полоумный. Что ж. Видимо, так оно и есть.

ГЛАВА 5.

Грибы. Большие грибы. Целая роща гигантских, мать их, мухоморов!

В прошлый заход Ледорез поставил на шляпке одного засечку. Вот она. Никуда не делась. И разлапистая ёлка на месте, и бревно рядом с муравейником…

Вот же, погань!

Какой раз он здесь проезжает? Третий? Четвёртый? Кажется, всё-таки четвёртый. Треклятый лес водит кругами, и каждый новый – страннее предыдущего.

Сначала Яр просто мирно проехал через поляну. Каурая ступала осторожно – ни одной коряги не задела, за что получила яблоко и ласковое слово. Потом, спустя три часа и пару вёрст, Яромир заподозрил, что видит то же самое место, и хотел уже остановиться да призадуматься, но спикировавшая откуда-то сверху стая летучих мышей испугала кобылу. Лошадь нервно заржала, задёргалась, натягивая повод. Кое-как успокоив каурую, Яр пустил её вперёд, и на развилке у старого дуба, в дупле которого подозрительно светились красные точки, свернул налево. Взял к северу, переправился через ручей, обогнул бурелом, углубился в чащобу… и вот-те нате! Опять мухоморы!

Выплюнув пару смачных ругательств, Ледорез всадил в толстую шляпку кинжал, черканув сталью по губчатой красно-белой плоти.

– Хей, полегче! – Марий вскинул руку, словно хотел защитить гриб от расправы. – От отравления спорами давно не умирал?

Яр фыркнул, оставил мухомор в покое и двинул дальше. На этот раз отправился на восток… но в итоге всё равно вернулся к грибам.

– Чтоб вас! – рыкнул он и харкнул в сторону грибницы. Порубить бы мухоморы в труху, да только вряд ли это что-то изменит.

Ледорез спешился. Похлопал Каурую по шее.

Жуткое всё-таки место – Рубеж. Вековые сосны и ели укутаны туманом, как пологом, ветви дубов напоминают скрюченные узловатые пальцы, по шершавым стволам ползёт синеватый мох, пни и сваленные ветром брёвна сплошь покрыты поганками. Ни птиц, ни зверей – никого не слышно. Только деревья скрипят, да…

Яр напрягся. Каурая дёрнула ухом.

– Слышал? – взвился Марий. – Кто-то поёт! Странно…

Яромир угрюмо зыркнул на него. Конечно, странно. После многочасового нарезания кругов вокруг грибной поляны вообще всё странно.

Ничтоже сумняшеся, Ярпошёл на звук. Поначалу голоса казались наваждением, порождением тумана, рассеянным эхо давно забытого прошлого и прошлого, которого не забыть никогда, но, чем дальше Яр отходил от тропинки, тем чётче различал слова.

…Заплету я косы, заплету медовы

Заплету… заплету…

Да водицы студёной колодезной

Зачерпну… зачерпну…

Ты испей, испей до донышка, господарь.

Разгони, развей тоску да болотную хмарь…

Яромир следовал за песней, как за путеводной звездой. Не замечал ни коряг, ни пней, ни высокой – до пояса – острой осоки. Под ногами чавкало. Басовито квакали лупоглазые бурые жабы. Пахло серой и гнилью. Но это не волновало. Волновал лишь голос. Нежный, ласковый, он манил и околдовывал…

Зацелуй, заласкай меня, сокол ясный,

Уложи на шелка.

Слаще мёда, краше лета твои уста.

– Стой! – рявкнул Марий, и Яр мгновенно застыл на месте. – Назад, дубина! Засосёт!

Ледорез выругался. Вот же, погань! Холодная тёмная жижа дошла до щиколоток. Посреди болота одиноко торчала длинная жердь, на которой, точно флаг на древке, моталась грязная изорванная тряпица. Яр прищурился. Не тряпица это вовсе, а рубаха. Мужская рубаха из грубого льна. А вот хозяин её наверное уже…