Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 9)
Потом, почти против воли, посмотрела на сумку.
Сначала просто посмотрела.
Потом заметила, что молния не до конца закрыта.
Потом подумала: надо бы застегнуть, мало ли кто и что увидит.
Потом тронула бегунок.
И увидела деньги.
Не одну купюру. Не пачку.
Много. Слишком много для жизни, в которой каждая таблетка покупается после расчёта с коммуналкой. Слишком много для человека в старом пальто, который на прошлой неделе стоял в аптеке и выбирал, что сегодня важнее — сердце или желудок.
Маргарэт замерла.
Мир вдруг стал очень тихим. Даже автобус будто перестал тарахтеть. Даже младенец перестал сопеть. Даже Бог, если он там был, на миг задержал дыхание, чтобы посмотреть, что она сделает.
Маргарэт быстро закрыла сумку и отдёрнула руку, словно деньги были горячими.
— Нет, — прошептала она себе. — Нет-нет, не смотри.
Но уже посмотрела.
А посмотрев, не смогла не знать.
Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, а внутри у неё, как старая ржавая дверь, медленно открывалась мысль, которую порядочный человек должен захлопнуть сразу. Но бедность — это не просто отсутствие денег. Бедность умеет разговаривать. Бедность умеет убеждать. Бедность умеет надевать на грех маску разумности и шептать голосом самой необходимости.
У Маргарэт в голове мелькнуло: долг за квартиру, неоплаченный счёт из больницы, сын, который не звонил третий месяц, сломавшийся бойлер, письмо от банка, лекарства, старая кошка с опухолью, и чувство унизительной усталости от того, что вся жизнь оказалась бесконечной арифметикой убытка.
Она сглотнула.
За окном тускло светилась остановка. Вероника ещё не возвращалась.
И тогда Маргарэт увидела его.
Мужчина шёл в сторону туалетов.
Не просто мужчина.
Серый. Тихий. Невзрачный.
Из тех, на кого смотришь и тут же забываешь, если только инстинкт не дёрнет тебя за сердце раньше памяти.
В нём было что-то липкое. Что-то от подвала, от сырой стены, от чужих замков, которые трогали грязными руками.
Он не оглядывался.
Не торопился.
Шёл так, будто уже всё решил.
Маргарэт нахмурилась.
Она могла бы встать.
Могла бы окликнуть водителя.
Могла бы сказать: «Посмотрите, туда пошёл странный человек за той девушкой».
Могла бы.
Но между «могла бы» и «сделала» иногда лежит вся человеческая трусость.
Маргарэт только подалась вперёд и сжала ручку своей потёртой сумки.
— Не лезь, — шепнул ей старый инстинкт выживания. — Ты ничего не знаешь. Не твое дело. Ты старая женщина. Если там что-то плохое — что ты сделаешь?
Она продолжала смотреть в окно.
Дверь туалета закрылась за мужчиной.
Прошла минута.
Потом ещё одна.
Потом донёсся звук.
Глухой.
Будто что-то ударилось о стену.
Потом ещё.
Короткий, страшный шум борьбы, который моментально узнаётся любым живым существом, даже если оно всю жизнь притворялось, что мир в целом устроен прилично.
Маргарэт привстала. Увидела еще одного мужчину.
Её сердце забилось часто и мелко, как испуганная птица в коробке.
— Водителю сказать… — шепнула она. — Надо сказать водителю…
Но не сказала.
Потому что именно в эту секунду на неё обрушилось не сострадание, а страх. Старческий, стыдный, цепкий. Тот, что не толкает к спасению, а прижимает к сиденью и делает вид, будто если сидеть тихо, беда пройдёт мимо.
Шум оборвался.
Наступила тишина.
Не обычная.
Не дорожная.
А та, в которой мир как будто чуть-чуть косится набок.
Маргарэт смотрела на дверь туалета, и ей казалось, что сейчас оттуда кто-нибудь выйдет. Девушка. Мужчина. Оба. Кто угодно.
Но дверь не открывалась.
Водитель крикнул снаружи:
— Отправляемся!
Кто-то поднялся по ступенькам, кто-то опоздавший сунулся с кофе, кто-то ругнулся. Мир, как всегда, торопился не заметить ничего лишнего.
Маргарэт сидела, вцепившись пальцами в сиденье.
— Подождите, — должна была сказать она. — Там девушка. Туда за ней вошёл мужчина.
Но губы не разомкнулись.
Автобус качнулся.
Тронулся.
Медленно пополз прочь от станции.