Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 11)

Слово повисло в воздухе.

Он взял ручку.

Простое движение — поднять, открыть колпачок, опустить кончик на линию для подписи. Настолько простое, что почти унизительное. После всего, что между ними было, разве это должно кончаться так? Чернилами? Канцелярией? Юридически заверенным поражением?

Ему вдруг остро, почти физически захотелось, чтобы дверь распахнулась. Чтобы Алекса вошла без стука — как всегда входила, когда ещё считала, что имеет право. Чтобы швырнула эти бумаги ему в лицо. Чтобы сказала что-нибудь жестокое, красивое и правдивое. Что-нибудь в своём духе.

Например: «Если собираешься убить нас, Виктор, хотя бы не делай это таким аккуратным почерком».

Он даже представил, как бы она это сказала — с ледяным спокойствием в голосе и огнём в глазах.

Но дверь не открылась.

Никто не пришёл.

Был только гул вентиляции, мёртвый свет, остывший кофе и его собственная рука над белым листом.

Виктор коснулся кончиком ручки бумаги.

И в этот миг ожила рация.

Резко. Хрипло. Как будто в тишину швырнули камень.

— Детектив Уорд, вы на месте?

Он застыл. Сердце дёрнулось так, будто его поймали на месте преступления.

Голос диспетчера продолжил, теперь уже чётче:

— Вызов по вашему сектору. Возможное убийство. Придорожная остановка на трассе к северу от города. Мужчина. Множественные ножевые.

Несколько секунд Виктор не двигался.

Потом очень медленно выдохнул.

Вот так, значит.

Судьба, как всегда, выбрала самый неэстетичный способ вмешаться.

Он посмотрел на бумаги. На строчку, где должна была появиться его подпись. На пустое место, где только что собирался поставить точку в собственной жизни.

— Не сейчас, — сказал он тихо, сам не зная, к кому обращается: к бумагам, к Алексе, к Богу или к себе.

Он закрыл ручку и положил её рядом.

Встал.

Движения сразу стали точными, профессиональными, выверенными — будто боль можно было аккуратно повесить на спинку стула вместе с пиджаком и вернуться за ней позже. Он надел куртку, взял ключи, телефон, кобуру проверил автоматически, не думая. В зеркальном стекле шкафа мелькнул его силуэт — высокий, собранный, жёсткий. Человек, которому доверяют чужие кошмары.

Человек, который не может разобраться со своим.

У двери он всё-таки оглянулся.

Бумаги о разводе лежали на столе под холодным светом и казались чем-то зловеще живым. Белыми, тихими, терпеливыми. Как будто знали: он вернётся. Как будто умели ждать лучше людей.

Виктор щёлкнул выключателем, но потом передумал и оставил свет включённым.

Пусть горит.

Пусть эта комната не притворяется мёртвой.

Он вышел в коридор участка. Там пахло пылью, дешёвым дезинфицирующим средством и долгой усталостью. Дежурный поднял голову, хотел что-то сказать, но, увидев лицо Виктора, промолчал. Иногда у хороших полицейских есть особый дар: не задавать вопросы, на которые человек всё равно соврёт.

На лестнице Виктор столкнулся с молодым патрульным.

— Сэр, машина уже у входа.

— Знаю.

— Говорят, там месиво.

Виктор бросил на него короткий взгляд.

— Говорят обычно те, кто не видел. А ты пока учись молчать до отчёта.

Патрульный покраснел и отступил.

Виктор вышел наружу.

Ночь ударила в лицо влажным жаром. Где-то далеко гремело — то ли гроза подходила к городу, то ли просто небо не выдерживало того, что люди внизу снова сделали друг с другом.

Он сел за руль.

Двигатель завёлся с первого раза. Фары разрезали темноту, как нож режет плоть — легко, без угрызений совести.

На секунду он положил руки на руль и не трогался.

Перед глазами вдруг всплыло лицо Алексы. Не нынешнее — усталое, колкое, настороженное. Другое. Старое. Домашнее. Когда она, сонная, в его футболке, стояла в кухонном свете и спрашивала:

— Ты когда-нибудь устаёшь спасать мёртвых чаще, чем живых?

Тогда он отшутился.

Сейчас — не смог бы.

— Я не знаю, как спасать живых, Алекса, — сказал он в темноту.

И только потом нажал на газ.

Машина рванула с места.

Колумбия поплыла за стёклами — тёмная, влажная, настороженная.

Впереди ждала кровь.

Позади остались бумаги.

А где-то между ними, как между двумя берегами, висела его жизнь — не подписанная, не спасённая, не оконченная.

И Виктор впервые за долгое время подумал не о том, кто убил, а о другом, более страшном: «Что, если некоторые вещи умирают не от удара, а от промедления»?

Сирена не была включена.

Но ночь и без того уже знала: случилось что-то такое, после чего ничья жизнь не останется прежней.

--

Ночь стояла такая, будто мир после полуночи забыли выключить.

Трасса тянулась сквозь темноту бледной, влажной лентой. Над бензоколонкой мигал неон — устало, с перебоями, словно и сам не был уверен, что хочет светить в эту ночь. Фары редких дальнобойщиков прорезали сырой воздух на секунду, как нож, и снова исчезали, оставляя после себя только шорох шин да слабый запах солярки.

Придорожный туалет стоял чуть в стороне от дороги — низкий, бетонный, с облупившейся краской и тусклой лампой над входом. За ним начинался лес. Не деревья даже, а сплошная чёрная стена. Чёрная пасть, готовая проглотить любой звук, любой след, любого человека.

Виктор остановил машину, вышел и на мгновение замер, подняв воротник пальто. Воздух был влажный, тяжёлый. От земли тянуло речной сыростью и чем-то ещё — металлическим, сладковатым, не оставляющим сомнений.

Кровью.

У входа уже работали патрульные. Один курил в стороне, нервно, короткими затяжками, будто хотел вместе с дымом вытолкнуть из себя увиденное. Второй записывал что-то в блокнот, хотя по лицу было видно: записывать проще, чем смотреть.