Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 13)
Если кто-то её вёл — значит, этот кто-то знал, как уходить.
— Что думаете, детектив? — спросил кинолог.
Виктор не сразу ответил.
— Думаю, — сказал он, не отрывая взгляда от воды, — что кто-то этой ночью спас женщину.
И, возможно, обрёк её.
Кинолог нахмурился, не поняв. Но Виктор и не собирался объяснять.
Он уже чувствовал это странное, глухое покалывание под рёбрами. Не мысль ещё. Не версия. Только инстинкт. Профессиональная заноза.
Когда дело выглядит слишком логичным в первые часы, жди грязи.
Когда ночь отдаёт тебе аккуратную схему, проверь, не нарисована ли она кровью впопыхах.
Он вернулся к туалету. Криминалисты уже паковали улики. На носилках вывозили Мартина Дэвиса — теперь просто массу плоти под чёрным пластиковым мешком. Жизнь сжалась до молнии на мешке и бирки на пальце.
Фуллер подошёл снова.
— Хотите предварительную? — спросил он.
— Давайте.
— Мужчина напал на женщину. Женщина оборонялась ножом. Запаниковала, сбежала. Возможно, получила помощь от случайного водителя или сообщника. Всё.
Виктор посмотрел на него спокойно, почти устало.
— Не люблю слово «всё», сержант.
— Почему?
— Потому что в хороших делах после него всегда начинается настоящее.
Фуллер криво усмехнулся.
— А в плохих?
— В плохих, — сказал Виктор, — оно начинается с первой же минуты.
Он снова взглянул на придорожный туалет.
На миг ему почудилось — будто сама эта бетонная коробка ещё хранит отзвук недавней борьбы. Не звук даже, а память о нём. Как стены храмов помнят молитвы, так стены таких мест помнят крик, который никто не услышал вовремя.
И от этой мысли стало злее, чем от самого трупа.
Потому что у преступления была ярость.
У жертвы — страх.
А у мира, как обычно, была занятость.
--
В участок он вернулся далеко за полночь.
Здание встретило его привычной усталой тишиной: жужжание ламп, запах кофе, старой бумаги и усталых людей. Ночной дежурный кивнул ему, не задавая вопросов. В полиции умели распознавать дни, когда человеку не нужны слова.
Виктор прошёл в кабинет, снял пиджак, бросил его на спинку стула и только тогда заметил бумаги.
Они лежали на столе, аккуратной стопкой, белые, ровные, почти безупречные.
Бумаги о разводе.
Он сел. Долго смотрел на них, не двигаясь.
Иногда смерть на трассе казалась проще, чем жизнь за письменным столом.
Трупы не лгут, не молчат назло, не ждут от тебя невозможного. Они просто лежат и требуют правды. Люди же — особенно те, кого любишь, — требуют куда большего. Не правды даже. Мужества.
Виктор потёр лицо ладонями.
Перед глазами вдруг встала не окровавленная плитка туалета, а Алекса. Как она смотрела на него в последние месяцы — не с ненавистью, нет. С тем страшным спокойствием, которое приходит, когда человек ещё любит, но уже смертельно устал от боли.
Он откинулся на спинку кресла.
На столе лежали две истории.
Одна — в папке с фотографиями трупа.
Вторая — в папке с гербовой печатью.
И он почему-то не знал, какая из них страшнее.
В коридоре кто-то засмеялся, тут же осёкся. Зазвонил телефон на дежурке. Потом снова стало тихо.
Виктор открыл дело Мартина Дэвиса. Просмотрел первые заметки.
Потом взял ручку. Подтянул к себе бумаги о разводе.
Снял колпачок.
Замер.
И в эту секунду понял: домой он не поедет.
Не потому, что устал.
Не потому, что поздно.
А потому, что в квартире будет слишком тихо.
Слишком много воздуха.
Слишком ясно слышно, как трещит то, что ещё недавно называлось жизнью.
Он отложил ручку.
Погасил верхний свет, оставил только настольную лампу. Кабинет сразу сузился до островка жёлтого света среди ночного полицейского здания.
За окном в чёрном стекле отражался он сам — усталый, резкий, чужой.
— Кто ты такая?.. — тихо спросил он в пустоту, думая вовсе не о себе.
Он спрашивал ту неизвестную женщину, что исчезла в лесу.
Жертву. Убийцу. Свидетельницу. Сообщницу.
Ту, чьи следы обрезала река.
Потом добавил, почти шёпотом:
— И кто увёл тебя оттуда?
Ответа, конечно, не было.
Только лампа гудела.