Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 8)

Папка.

Она вернулась за чёртовой папкой.

Если бы не документы, она не увидела бы Эндрю и Саманту.

Если бы не увидела их — не украла бы деньги.

Если бы не украла деньги — не села бы в этот автобус.

Если бы не села в этот автобус…

Она не договорила мысль даже внутри себя.

Потому что иногда судьба начинается не с выстрела, а с забытой папки.

Старушка рядом покосилась на неё.

— Всё в порядке, милая?

Вероника повернула голову.

Секунду смотрела на незнакомое доброе лицо.

И ответила с той усталой вежливостью, которая бывает у людей на самом краю:

— Конечно. Просто очень длинный день.

Старушка кивнула так, будто поняла больше, чем имела право понять.

Несколько минут они молчали. Колёса пели свою бесконечную дорожную песню — ту самую, от которой легче признаться в грехе, чем выдержать собственные мысли.

Старуха посмотрела на Веронику краем глаза. Не навязчиво — изучающе, по привычке людей, которые когда-то всю жизнь искали на чужих лицах признаки болезни, лжи или двойки за четверть.

— Вам нехорошо, милая? — спросила она наконец.

Вероника усмехнулась бы, если бы помнила, как это делается.

— Вы всегда так сразу видите людей?

— Нет, — сказала старуха. — Только тех, кто очень старается, чтобы их не увидели.

Это было сказано так спокойно, что Вероника вздрогнула. Не снаружи — внутри. Там, где всё ещё стояла картина: смятая постель, обнажённое плечо Саманты, чужая спина Эндрю, и тишина в ней самой, страшнее любой истерики.

— Вы учительница? — спросила она, лишь бы отвлечься.

Старуха чуть улыбнулась, и лицо её сразу стало мягче, почти прежним.

— Была. Очень давно. Английская литература. Седьмой, восьмой, иногда девятый класс. Когда дети ещё думают, что «Гамлет» — это скучно, а потом вырастают и понимают, что половину жизни прожили между «быть» и «не быть».

— И как? Помогало?

— Что?

— Литература.

Старуха посмотрела в тёмное окно, где отражались они обе — молодая женщина, похожая на тень, и старая, похожая на выцветшую страницу.

— Иногда, — сказала она. — Иногда хорошая книга удерживает человека от дурного поступка. Но чаще, к сожалению, дурной поступок заставляет человека наконец понять хорошую книгу.

Вероника отвела взгляд.

— Простите, — тихо добавила старуха. — Я слишком много говорю, когда нервничаю. Старость делает с людьми странные вещи. Одни начинают копить болячки. Другие — воспоминания. А я вот собираю чужие лица. Меня зовут Маргарэт Лоусон.

— Вероника.

— Красивое имя.

— Раньше мне тоже так казалось.

Маргарэт не переспросила. И этим сразу понравилась Веронике больше, чем многие молодые и деликатные. Старые люди иногда знают цену молчанию лучше всех.

Автобус шёл на юг, прорезая тьму тонким жёлтым прямоугольником света. В салоне пахло дешёвым кофе, мокрой тканью, бензином и усталостью. На заднем сиденье кто-то храпел. Молодая мать у прохода беззвучно качала ребёнка. Водитель жевал что-то с такой сосредоточенностью, словно от этого зависела целостность мира.

Маргарэт сняла перчатки и, поколебавшись, достала из сумки карамельку.

— Хотите?

— Нет.

— А надо бы. Люди, у которых такой взгляд, редко вспоминают, что они всё ещё живые.

Вероника повернулась к окну. За стеклом тянулись редкие фонари, чёрные деревья, вывески бензоколонок, похожие на одинокие маяки для тех, кто давно потерял ориентир.

— Вы бежите? — спросила Маргарэт.

Вопрос прозвучал так просто, что соврать оказалось бы почти грубостью.

— Да.

— От кого?

Вероника ответила не сразу.

— От того, кем я была утром.

Маргарэт медленно кивнула, будто в её долгой жизни это был не самый странный ответ.

— Пожалуй, это самый трудный побег, — сказала она. — От людей ещё можно спрятаться. От себя нет.

На мгновение Веронике захотелось заплакать. Просто потому, что незнакомая старая женщина говорила с ней так, как будто она не преступница, не дура, не обманутая любовница, а просто человек, у которого разорвалось что-то внутри.

Но слёзы не пришли. Наверное, она уже выплакала их где-то, хотя сама этого не заметила.

Автобус свернул на придорожную станцию.

Водитель объявил остановку ленивым голосом человека, которому все человеческие драмы давно кажутся разновидностью багажа.

— Десять минут! — крикнул он. — Кофе, туалет, сигареты — и без фокусов.

Вероника встала.

— Вы присмотрите? — спросила она, кивая на сумку.

Маргарэт тоже поднялась было — по старой привычке сказала «конечно» прежде, чем подумала, нужно ли это делать.

— Да, милая.

Вероника поставила сумку на сиденье.

Пальцы её задержались на ручках на секунду дольше, чем нужно.

Потом она разжала их и вышла в ночь.

Маргарэт проводила её взглядом.

Девушка шла быстро, но не уверенно — так идут люди, которых несёт не цель, а пустота. Хрупкая спина, волосы, собранные кое-как, и в каждом движении — натянутая, едва держащаяся тишина.

Маргарэт вздохнула.