Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 7)
Код она помнила слишком хорошо.
Щелчок замка прозвучал почти буднично. Даже унизительно буднично.
Внутри лежали деньги. Плотные пачки, перевязанные банковской лентой. Чужая уверенность, превращённая в бумагу.
Вероника смотрела на них несколько секунд.
Потом начала складывать в сумку.
Не из жадности.
Не из расчёта.
А как будто хотела унести из этого дома хоть что-то, что имело вес. Потому что всё остальное — слова, ночи, обещания, поцелуи, совместные завтраки, его голос, её вера — внезапно оказалось легче пепла.
Наверху что-то скрипнуло. Голоса.
Эндрю, наверное, уже надевал брюки.
Саманта, возможно, шептала, что нужно её догнать.
Но никто ещё не спустился.
И это тоже было ответом.
Когда сумка стала тяжёлой, Вероника закрыла сейф.
Поправила ремень на плече.
Огляделась.
В доме всё оставалось на своих местах: ваза на консоли; ключи на столике; его пиджак на спинке стула; её чашка в раковине; свет из окна; жизнь, которая ещё не знала, что уже умерла.
Она взяла ключи.
Подержала в ладони.
И вышла.
Дверь захлопнулась за ней тихо. Слишком тихо для конца света.
Она дошла до дорожки, пересекла аккуратный газон и, не замедляя шага, бросила связку ключей в траву.
Жест был почти бессознательный.
Как будто рука поняла раньше головы: назад она не вернётся.
Ключи мелькнули в воздухе и исчезли в зелени.
Позже именно этот миг станет одной из тех мелочей, на которых строятся чужие судьбы.
Но сейчас это был просто жест женщины, которая выбрасывает не металл, а право входить в чужую жизнь.
Она шла прочь от дома быстро, почти ровно, и только за углом её вдруг затошнило так сильно, что пришлось прислониться к чужому почтовому ящику.
Воздух не хотел входить в лёгкие.
Она закрыла глаза.
Перед внутренним взглядом снова и снова вспыхивала спальня: его спина; её волосы; их кровать; фотография в рамке.
И впервые тогда, на улице среди тихих, благополучных домов, сквозь шок и оцепенение в ней поднялось нечто чёрное, короткое, почти ослепительное.
Мысль.
Не решение.
Не план.
Просто мысль...
Вернуться. Сказать всё что она думает, всё что чувствует.
Она открыла глаза, резко оттолкнулась от ящика и пошла. Почти бегом. Решительно. Бескомпромиссно.
---
Автобусная станция встретила её грязным светом, запахом мокрого асфальта и чужого кофе.
Люди сидели на пластиковых стульях со своими сумками, усталостью, пакетами, детьми, никому не нужными разговорами по телефону.
И среди них она вдруг почувствовала себя человеком без кожи.
Автобус стоял на платформе, как усталое животное, которое слишком долго везло чужие жизни и давно перестало интересоваться, кто в нём плачет, кто врёт, а кто едет умирать.
Вероника вошла в него, не оглядываясь.
Так уходят не из дома — из собственной жизни.
Так бегут не от человека — от той секунды, после которой уже никогда не будешь прежней.
Ей было всё равно, куда идёт рейс. Главное — подальше. От улицы, где ещё стоял дом Эндрю. От спальни на втором этаже. От того отвратительного, липкого звука, который издают два человека, когда один из них разрушает тебе жизнь, а другой ему помогает.
Она прошла в салон, прижимая к груди сумку так крепко, словно держала не деньги, а остатки своего достоинства. Села у окна. За стеклом дрожали жёлтые огни станции, тусклые и жалкие, как последние оправдания.
Рядом, через минуту, опустилась старуха.
Сначала Вероника увидела только пальто — слишком тёплое для этого времени года, вытертое на локтях, будто его носили уже целую вечность. Потом — потёртую коричневую сумку, из которой торчал уголок аптечного чека. Потом — руки. Руки были самыми честными: сухие, тонкие, в синих прожилках, с аккуратно подстриженными ногтями, руки женщины, которая всю жизнь считала сдачу, рецепты, дни до пенсии и чужие ошибки.
— Здесь свободно? — спросила старуха голосом, в котором навсегда поселилась школьная дисциплина.
— Да, — ответила Вероника.
Старуха села, осторожно, будто боялась потревожить не сиденье, а чужую беду.
Автобус тронулся.
Шарлотт медленно поплыл назад — в огнях, рекламе, стекле и вечерней лжи.
Город, в котором она влюбилась.
Город, в котором её любовь легла с другой женщиной в их постель и даже не успела испугаться.
Она не плакала. Слёзы — это роскошь, когда внутри всё занято удержанием себя по частям.
В стекле Вероника увидела свое отражение.
«Вот так, — подумала она, — наверное, и выглядят люди, которых потом показывают по телевизору после преступления».
Соседи говорят: «Она казалась такой тихой».
Вероника тихо засмеялась.
Не весело.
Не истерично.
А так, как смеются люди, которым жизнь только что показала всю свою грязь.