Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 6)
— Сегодня?
— Сегодня, если можешь. Мне сказали, тянуть нельзя.
— Хорошо. Я приеду.
Эндрю в тот день был занят, рассеян, отвечал на письма за завтраком и почти не смотрел на неё. Она не обиделась. Счастье делает женщин великодушными к мелочам, которые позже они называют первыми трещинами.
Она подписала бумаги, сложила их в папку, взяла сумку и поехала на автобусную станцию.
Автобус уже трогался, когда она заняла место у окна.
Шарлотт поплыл назад стеклом и рекламой. Город отдалялся, как картинка в зеркале заднего вида: всё ещё виден, но уже не твой.
Только через несколько остановок, машинально потянувшись к сумке, она почувствовала холод внутри.
Папки не было.
Сначала она не поняла. Потом проверила ещё раз, глубже, лихорадочнее. Потом сердце ударило так, будто внутри неё кто-то сорвался с цепи.
Документы остались дома.
Она закрыла глаза.
— Чёрт…
Вышла на ближайшей остановке.
Дождалась обратного автобуса.
Всю дорогу назад уговаривала себя, что это ерунда, мелочь, недоразумение. Даже хорошо. Вернётся, быстро заберёт папку. Может, сделает Эндрю сюрприз. Он ещё дома. Они выпьют кофе. Посмеются. Она обзовёт себя растяпой, он поцелует её в лоб.
Иногда судьба любит приходить в дом под видом неловкости.
Когда она открыла дверь, внутри было тихо.
Слишком тихо.
Дом, в котором живут двое, всегда звучит иначе. В нём есть дыхание вещей, эхо шагов, случайный шорох из другой комнаты. А здесь тишина лежала на мебели ровно, как саван.
— Эндрю? — позвала она.
Никто не ответил.
Она поставила сумку на пол.
И тогда услышала.
Не сразу.
Сначала — как будто скрип кровати.
Потом — приглушённый смех.
Потом — женский выдох.
Потом — тот ритм, который нельзя спутать ни с чем, если ты хоть раз любила по-настоящему.
Мир не обрушился.
Нет — он просто слегка качнулся, как пол под человеком, который ещё не понял, что стоит на тонком льду.
Вероника медленно поднялась по лестнице.
Каждая ступенька отдавала в колени так, будто дом уже знал: сейчас она перестанет быть его хозяйкой, гостьей, возлюбленной — кем угодно. Сейчас она станет лишней.
Дверь спальни была приоткрыта.
Она остановилась на пороге.
И увидела их.
Эндрю — спиной к двери, голый по пояс, жадный, живой, до отвращения уверенный в своей безнаказанности.
Саманта — её лучшая подруга, раскинувшая волосы по подушке, с лицом, искажённым не стыдом, а наслаждением.
Время не остановилось.
Это тоже красивая ложь из плохих романов.
Наоборот — в такие секунды время становится чудовищно подробным.
Вероника увидела: смятую простыню; его часы на тумбочке; бокал с вином; бретельку платья Саманты на полу; собственную фотографию в рамке на комоде.
В этой комнате была она. В каждой вещи. И при этом её уже не было нигде.
Эндрю не заметил её.
А Саманта заметила.
И вот это было самое страшное.
Потому что в глазах Саманты вспыхнул не стыд. Не раскаяние. Не ужас перед тем, что сделано.
Там было облегчение.
Короткое, подлое, почти животное.
«Слава богу, это Вероника, а не Джастин».
Эта мысль промелькнула на её лице слишком быстро, чтобы её можно было услышать, но достаточно ясно, чтобы её можно было понять.
Именно так иногда и приходит правда — не словами, а микроскопическим светом чужого страха.
Вероника стояла молча.
Она не закричала.
Не заплакала.
Не бросилась на них с кулаками, как, возможно, им обоим было бы удобнее.
Истерика сделала бы её понятной. Жалкой. Управляемой.
Но Вероника стояла неподвижно, и в её неподвижности было что-то страшнее любой сцены.
Она развернулась и вышла.
Внизу она остановилась у кабинета.
Не думала.
Вообще не думала.
В такие минуты человек не принимает решения — за него принимает решение форма разрушения.
Она вошла, отодвинула панель, открыла сейф.
Пальцы не дрожали.