Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 4)

Теперь она посмотрела на него.

Глаза у него были серые. Не холодные — это было бы слишком просто. Скорее, опасно внимательные.

— Вам? — переспросила она. — Вам, похоже, нужно, чтобы кто-нибудь стал причиной не заходить в бар после работы.

Он усмехнулся.

— Похоже, что у меня появилась причина наоборот сюда заходить.

С того вечера он начал оставаться дольше.

Не навязчиво. Не жадно. Он как будто подбирал к ней не ключ, а правильную тишину.

Он спрашивал:

— Ты давно здесь работаешь?

— Почему всегда ставишь цветы в пустую бутылку, а не в вазу?

— Ты правда любишь джаз или просто терпишь его ради атмосферы?

Она сначала отвечала коротко. Потом — чуть длиннее. Потом стала замечать, что ждёт девяти вечера. Ждёт, как человек ждёт не событие, а звук знакомых шагов в собственном доме.

Он приносил ей кофе, если знал, что у неё утренняя смена плавно переходила в вечернюю.

— Я не просила, — однажды сказала она, принимая стакан.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты выглядишь так, будто весь мир пьёт из тебя быстрее, чем ты успеваешь наполниться сама.

Она фыркнула, почти рассмеялась, но кофе взяла.

С ним было странно легко. Как будто он видел её не сквозь, не сверху, не как украшение стойки, а прямо. В лицо. В глаза. В усталость. В достоинство.

И именно это обезоруживало сильнее всего.

Он не торопился. Ни разу не попытался схватить её за руку. Ни разу не наклонился слишком близко. Ни разу не сказал той липкой, дешёвой фразы, после которой женщине хочется вымыть не только руки...

Вместо этого однажды, дождавшись закрытия, когда она выключала последний подвесной светильник над баром, он остался сидеть в полутьме и сказал:

— Я не умею быть терпеливым. Но ради тебя, кажется, учусь.

Она замерла с ключами в руке.

В баре пахло лимоном, деревом, остатками льда и чем-то ещё — тем моментом, когда жизнь делает шаг к тебе и притворяется, что это случайность.

— Звучит как заготовленная реплика, — сказала она.

— Если бы я готовил её заранее, она была бы гораздо лучше.

— Самокритично.

— Нет, честно. — Он поднялся. — Я не хочу тебя впечатлить. Я хочу, чтобы ты не боялась меня.

Эта фраза ударила неожиданно глубоко.

Потому что страх был её старой религией. Только молилась она ему без слов.

— А я боюсь? — спросила она тише.

— Всех, кто слишком уверен, — ответил он. — И правильно делаешь.

Она долго смотрела на него. Потом сказала:

— А тебя мне почему не нужно бояться?

Он чуть улыбнулся, но без самодовольства. Скорее горько.

— Потому что я очень стараюсь рядом с тобой быть лучше, чем я есть.

И в этот момент она почти поверила, что человек может говорить правду, даже если привык жить среди лжи.

Почти… А потом всё-таки поверила.

---

Их сближение было медленным, как вода, которая сначала касается ступней, потом колен, потом ты уже не понимаешь, в какой момент вошёл слишком глубоко.

Они гуляли после её смен. Заходили в круглосуточные кофейни. Он рассказывал о рынке так, будто тот был войной, где все улыбаются, прилично одеты и в дорогих галстуках, но пленных здесь не берут, а пощады не знает никто.

Она рассказывала о своём детстве так скупо, будто каждое воспоминание было хрупкой стекляшкой, которую она панически боялась разбить.

Он не смеялся над её простотой. Она не унижала его за дороговизну.

Однажды они шли по набережной. Ветер тянул холод от воды, город мерцал за спиной, и он вдруг сказал:

— Знаешь, что в тебе самое опасное?

— Ну, наконец-то. А то я уже решила, что совсем безопасная.

— Ты умеешь не просить. Люди, которые не просят, всегда ранят сильнее. Потому что если им что-то дать — они понимают цену.

Она молчала.

— А что во мне опасного? — спросил он.

Вероника посмотрела на его профиль, красивый даже в полутьме.

— Ты умеешь быть таким, каким тебя хотят видеть.

Он остановился.

— А с тобой?

— Не знаю, — честно ответила она. — Поэтому и не ухожу.

Он улыбнулся тогда так, что у неё на секунду остановилось сердце. Не от восторга — от узнавания. Так улыбаются люди, которых впервые увидели без костюма. Без слов. Без выученной версии себя.

В первый раз он поцеловал её не в машине, не у двери, не на волне соблазна. А у светофора, в щёку, пока они стояли и ждали зелёный сигнал. Буднично. Почти неловко. С таким трепетом, что ей захотелось заплакать.

— За что это? — шепнула она, когда они отстранились.

— За то, что ты смотришь на меня так, будто я могу ещё не быть испорчен окончательно.

— А ты можешь?

Он ответил не сразу.

— С тобой — хочу.

Это было опаснее, чем признание в любви.

Потому что о любви часто лгут. О надежде — почти никогда

---