Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 2)

Будто просто напоминала самой себе, кто она, прежде чем её имя навсегда перепишут чужой рукой.

И в этой тишине, в этой почти детской, невозможной наивности было что-то более страшное, чем крик. Крику не веришь — он слишком похож на спектакль. А шёпоту веришь всем сердцем.

Алекса вдруг почувствовала, как под рёбрами что-то сжалось.

Она автоматически включила запись и произнесла в микрофон, уже без фирменной отстранённости:

— Подсудимая только что сказала: «Я не виновна». Она сказала это так, словно в этом зале не осталось ни одного человека, которому можно было бы это доказать.

Судья стукнул молотком.

Формальности закончились.

Приговор стал фактом.

Закон — истиной.

Приставы подошли к Веронике. Один осторожно коснулся её локтя. Она встала послушно, без сопротивления, и на секунду Алексе показалось, что это не женщину уводят из зала суда, а тень, которую забыли стереть.

Толпа сразу ожила.

Зашуршали куртки.

Щёлкнули застёжки сумок.

Полетели вопросы в пустоту, на которые никто не собирался отвечать:

— Вероника!

— Посмотрите сюда!

— Вы раскаиваетесь?

— Почему вы это сделали?

Почему…

Самый грязный вопрос на свете. Его всегда задают так, будто в убийстве, в предательстве, в сломанной судьбе может быть удобный, аккуратный ответ.

Вероника не обернулась.

Конвой повёл её к боковой двери.

И именно в этот момент Алекса увидела Виктора. Он тоже поднялся, собирая бумаги, коротко кивнул кому-то из обвинения и уже хотел уйти тем своим быстрым шагом, который она когда-то узнавала по звуку на лестнице их дома.

Она встала.

— Виктор.

Он обернулся не сразу. Секунда. Всего секунда. Но в ней было всё — усталость, нежелание, привычная самооборона.

— Сейчас не время, Алекса.

— Именно время.

Журналисты вокруг ещё шумели, кто-то уже выбегал в коридор ловить прокурора, но между ними вдруг образовался странный карман тишины. Такие карманы иногда возникают даже в урагане — место, где можно услышать, как ломается что-то хрупкое.

Алекса подошла ближе.

Вблизи Виктор выглядел хуже, чем на расстоянии. Ночь без сна залегла у него под глазами синеватой тенью. Лицо было выбрито слишком тщательно — так бреются не ради опрятности, а чтобы иметь хоть какую-то власть над тем, что ещё можно контролировать.

— Ты правда уверен? — спросила она.

Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который лезет пальцами в незажившую рану: с раздражением, страхом и тайным облегчением, что кто-то всё-таки коснулся.

— Все улики указывают на неё.

Правильный ответ.

Служебный ответ.

Каменный ответ.

Только тон был не каменным.

Алекса слишком хорошо знала, как Виктор говорит, когда уверен на сто процентов. Тогда его голос становился сухим и чистым, как линия ножа. Без пауз. Без тени. Без внутреннего движения.

Сейчас в этом голосе было что-то ещё.

Мельчайшая трещина.

Едва слышная неровность.

Сомнение, которое он, возможно, ещё не разрешил самому себе назвать.

Она прищурилась.

— Нет, — тихо сказала она. — Это не то, как ты говоришь, когда уверен.

Его челюсть напряглась.

— Не начинай.

— Значит, я права.

— Я сказал: все улики указывают на неё.

— А я спросила не про улики.

Виктор шагнул ближе, и на миг ей показалось, что между ними снова нет ни суда, ни дела, ни этих месяцев пустоты. Только два человека, которые умеют причинять друг другу боль так же точно, как другие умеют целовать.

— Ты делаешь из сомнений сенсацию, — сказал он негромко. — Это не значит, что каждый раз за ними стоит истина.

Алекса усмехнулась без радости.

— А ты делаешь из уверенности бронежилет. Это не значит, что под ним у тебя нет сердца.

У него дёрнулась щека. Совсем чуть-чуть.

Когда-то он любил в ней именно это — способность бить прямо в яблочко, не целясь. Потом именно за это и перестал ей доверять.

В коридоре за стеной уже кричали репортёры. Кто-то смеялся. Кто-то спорил с приставом. Система шла своим чередом, оставляя за собой лишь перемолотые жизни.

Виктор отвёл взгляд первым.

И в этом коротком движении Алекса вдруг увидела то, чего не хотела видеть: не холодного следователя, доведшего дело до казни, а смертельно усталого человека, который, возможно, всю ночь складывал факты в правильную картину — и так и не смог заставить себя полюбить то, что получилось.

— Ты хочешь, чтобы я сказал что? — устало произнёс он. — Что мне её жаль? Жаль. Что это плохое дело? Плохих дел не бывает, Алекса. Бывают плохие люди и плохие совпадения.

— А ещё бывают плохие выводы.

Теперь он посмотрел на неё прямо. И этот взгляд был опасен именно своей усталой честностью.

— Если ты снова в это полезешь, — сказал он, — не делай вид, что ищешь только правду. Ты ищешь и меня тоже.

У неё перехватило дыхание — всего на мгновение, но он это заметил. Конечно, заметил. Он всегда слишком хорошо видел то, что она прятала даже от себя.

— А если и так? — спросила она.