Лео Любавич – Жрица кровавой луны (страница 1)
Лео Любавич
Жрица кровавой луны
I
Судебный зал округа Ричленд в Колумбии был залит жёстким белым светом, от которого кожа людей казалась бумажной, а глаза — стеклянными. В этом свете все выглядели одинаково уставшими и одинаково чужими: журналисты, приставы, зеваки, присяжные, клерки, родственники погибших, охотники до сенсаций. Даже дерево на стенах — тёмное, гладкое, отполированное сотнями ладоней и десятками приговоров — не казалось деревом. Оно казалось лакированной внутренней стороной гроба.
Под потолком гудел кондиционер.
Щёлкали камеры.
Светились красные точки микрофонов.
Шуршала ткань пиджаков.
И сквозь весь этот механический шёпот, сквозь сухой треск аппаратуры, сквозь едва слышное покашливание ползло одно-единственное ожидание — ожидание слов, после которых человек перестаёт принадлежать себе. В жерновах правосудия кости не хрустят — там беззвучно ломаются судьбы.
Алекса сидела во втором ряду слева, там, где можно было видеть лицо подсудимой и профиль судьи. Перед ней лежал раскрытый блокнот, диктофон и маленький чёрный микрофон, в котором отражались лампы под потолком. Пальцы её были спокойны — только потому, что она много лет училась заставлять руки не выдавать волнение.
Она чуть наклонилась к микрофону и произнесла почти беззвучно, тем голосом, которым обычно входила в чужие трагедии, как входят в ледяную воду:
— Колумбия, Южная Каролина. Окружной суд. Сегодня будет поставлена точка в деле, которое страна уже успела превратить в легенду о Жрице кровавой луны.
Она нажала на паузу и подняла глаза.
Вероника Рид сидела за столом защиты так тихо, будто уже не занимала места в пространстве. На ней была светлая тюремная рубашка, слишком бледная для её кожи, и от этого лицо её казалось ещё тоньше, ещё прозрачнее. Не лицо — отпечаток лица, оставшийся на стекле после того, как человек ушёл. Она смотрела не на публику, не на судью и не на прокурора. Она смотрела куда-то в деревянную поверхность перед собой, словно в ней могла открыться щель, в которую можно провалиться и больше ничего не слышать.
За последние месяцы Америка успела выдумать о ней всё.
Хищница.
Мстительница.
Ледяная психопатка.
Жрица кровавой луны.
Женщина, которая убивала мужчин и женщин с одинаковым хладнокровием, а потом прошла к мексиканской границе так спокойно, будто ехала на воскресный пикник.
Люди любили законченные истории. Они любили чудовищ, особенно если чудовище было красивым.
Виктор сидел в стороне, рядом с представителями обвинения, хотя и не совсем среди них. Тёмный костюм сидел на нём так безупречно, словно был частью служебной кожи. Прямая спина. Сдержанное лицо. Взгляд человека, который давно понял: чувства мешают работе, а работа — единственное, что не имеет права дрогнуть.
Но Алекса знала цену этой неподвижности.
Знала лучше всех в этом зале.
Когда-то она думала, что эта неподвижность — сила. Потом поняла, что иногда это просто способ не рассыпаться на глазах у других.
Судья поправил очки, взял бумаги, и зал выпрямился, как поле пшеницы перед бурей.
Голос у него был глубокий, ровный, почти усталый. Голос человека, который давно научился произносить слова такой тяжести, будто читает список покупок.
— Встать.
Зал поднялся.
Даже воздух как будто встал вместе с людьми.
Судья посмотрел поверх очков, сначала в бумаги, потом на Веронику.
И сказал:
— Вероника Рид приговаривается к смертной казни через электрический стул за убийство Эндрю Холла, сопряжённое с ограблением, Саманты Уильямс, Санчеса Пуэрто, Мартина Дэвиса и Джека Уоллеса...
Дальше он ещё говорил. О степени общественной опасности. О множественности эпизодов. О доказательной базе. О тяжести совершённых деяний. О решении суда.
Но первые слова уже сделали всё.
Они прокатились по залу тяжело, гулко, как железные шары по пустому складу.
Не фраза.
Не решение.
Гвоздь, вбитый в живого человека.
Кто-то сзади всхлипнул.
Кто-то, наоборот, резко выдохнул, словно дождался справедливости и теперь мог жить дальше.
Объективы зажужжали жадно.
Один из репортёров у дальней стены торопливо зашептал в камеру:
— ...суд признал Веронику Рид виновной по всем пунктам...
Алекса смотрела только на Веронику.
Та не вздрогнула.
Не закрыла лицо руками.
Не закричала.
Не обернулась.
Не рухнула на стол защиты.
Только на мгновение, почти незаметно, её пальцы — лежавшие на столе, тонкие, неподвижные — дрогнули, словно внутри тела прошла трещина. И всё.
Судья дочитал формулу приговора и, как того требовал порядок, спросил:
— Подсудимая желает что-либо сказать?
Вот теперь зал ждал настоящего.
Ждал истерики.
Проклятий.
Слёз.
Крика о заговоре.
Обвала боли, который так приятно наблюдать со стороны, когда он не твой.
Вероника подняла голову.
Её глаза были сухими — не потому, что она была сильной, а потому, что, кажется, уже выгорела изнутри до той температуры, где слёзы испаряются, не успев родиться.
Она обвела взглядом зал, не цепляясь ни за одно лицо. На долю секунды её глаза задержались на Алексе. Не как просьба. Не как надежда. Скорее как последний вопрос, который уже некому задать.
Потом она сказала:
— Я не виновна.
Так тихо, что кто-то в задних рядах не расслышал.
Так тихо, будто не оправдывалась.