Лео Холлоуэй – Я научился быть пустым (страница 7)

Вечер.

Квартира.

Кот спит на кресле, свернувшись калачиком. За окном — фонари, оранжевые пятна на мокром асфальте.

Я сижу на кровати. Наушники рядом. Не включаю.

Потому что смысла нет.

Музыка больше не работает. То ли я сжёг рецепторы. То ли проблема глубже. То ли иллюзия рассеялась, и я вижу вещи такими, какие они есть.

Я вспоминаю.

Алину. Её руки. Её смех, который я сначала любил, а потом ненавидел.

Кирилла. Его слова: «Когда уходит — ты пустой. Не как ты сейчас, когда сам выбрал».

Деда. «Пока тебе с самим собой не интересно — будет страшно».

И её. Девушку с пары. Я даже имени не знаю. Но почему-то помню, как она чихнула в локоть. И как выругалась. И как засмеялась, когда я сказал, что в моём конспекте тоже ничего не понятно.

Я пытаюсь собрать всё в одну теорию.

Раньше это было просто.

«Все пустые. Я прав. Мне безопасно».

Теперь кирпичики разъезжаются.

Потому что она не пустая.

И я не прав.

И безопасность — это иллюзия, которую я продал себе сам.

Трещина.

Маленькая. Едва заметная.

Но через неё просачивается свет. Или тьма. Я не могу разобрать.

Но я знаю одно: старая система дала сбой.

Я закрываю глаза.

Тишина давит. Не как раньше — тупой тяжестью. А как-то тоньше. Как лезвие, которое приставлено к горлу, но ещё не режет.

Последняя мысль перед тем, как я проваливаюсь в сон без музыки, без защиты, без брони:

«Я научился быть пустым.

Но что, если я просто научился не смотреть?»

И тишина.

Абсолютная.

Без музыки.

Без ответа.

Глава шестая. Тишина не продаётся

Ночь приходит не как всегда — крадучись, с заднего двора.

Она врывается.

Точнее — просачивается сквозь щели в подоконнике, сквозь неплотно прикрытую дверь балкона, сквозь вентиляционную решётку, где застревает запах чужих ужинов и городской гари.

Три часа ночи? Нет.

Позже.

Когда даже мысли устают быть громкими. Когда телефонный экран освещает потолок тусклым, умирающим светом — красная полоска заряда мигает, как аварийный маячок на выключенном корабле. Четыре процента.

Я не ищу зарядку.

Пусть умрёт.

В наушниках — автоплей. Алгоритм, который давно изучил мои вкусы, мои ночные кошмары, мои часы отчаяния, подкидывает что-то из глубин. Из тех плейлистов, которые я создал года два назад и забыл.

Старое.

Очень старое.

Синтезаторы. Простой бит. Голос, который не пытается доказать свою исключительность.

"Forever Young".

Я замираю.

Первый импульс — перелистнуть.

Слишком очевидно. Слишком попсово. Слишком — "не моё". Эта песня для выпускных вечеров, для ностальгирующих сорокалетних, для фильмов, где герои смотрят в закат и понимают, что время уходит.

Не для меня.

Я протягиваю руку к экрану.

Четыре процента.

Экран гаснет.

Телефон умирает.

И песня продолжает играть в наушниках — последняя, загруженная в кэш, оторванная от сети, от алгоритмов, от моих попыток контроля.

Она идёт.

И я не могу её остановить.

Сначала — раздражение.

Глупое, детское: "я не хочу это слушать, это не моё, это слабость".

Но через минуту раздражение уходит.

Потому что голос — простой.

Без надрыва. Без истерики. Без той дешёвой драмы, которой кормят нас поп-панк-группы, орyщие про разбитые сердца. Он поёт спокойно. Почти равнодушно. Как человек, который уже всё понял и просто констатирует факты:

— Всё пройдёт.— Все уйдут.— Ты тоже.

И в этом — сила.

Не в крике. Не в гитарном соло, разрывающем барабанные перепонки. А в принятии.

Я закрываю глаза.