Лео Холлоуэй – Я научился быть пустым (страница 5)

Я ловлю себя на мысли.

Мне стало легче.

Не сейчас — вообще. В последние недели. Дышать проще. Спать — не лучше, но засыпать быстрее.

Почему?

Потому что я ничего не чувствую.

Точно. Вот она, формула. Отключил эмоции, как рубильник. Она ушла — больно. Но я сказал себе: не больно. И боль ушла. Друзья спрашивают — я отвечаю: «Всё нормально». И всё становится нормально.

Не потому что прошло.

А потому что я перестал чувствовать.

Это не освобождение. Это анестезия. Я не вылечил рану — я заморозил её. Она там, внутри, гноится. Но я не чувствую. И мне хорошо. Или не хорошо, а просто — никак.

Никак — это мой новый способ быть.

Осознание приходит без истерики.

Без драматичного падения на колени. Без разбитого зеркала и крика в подушку.

Оно просто — появляется.

Как понимание, что за окном ночь. Не думаешь об этом, просто знаешь.

Я не пережил это.

Я просто научился не чувствовать.

И это не победа. И не поражение.

Это — адаптация. Организм выживает. Отключает системы, которые причиняют боль. Сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг работает.

А всё остальное — в спячку.

Хорошо ли это?

Я не знаю.

Но это работает.

Тишина.

Я выключаю музыку.

Наушники вынимаю медленно, будто боюсь, что тишина ударит. Она и бьёт. Не кулаком — ладонью, плашмя, по лицу.

Давит.

Слышу, как тикают часы на кухне. Как дышит кот. Как за стеной соседка смотрит телевизор — там смеются закадровые зрители, неестественно громко.

В голове — пустота. Настоящая. Не та, которую я культивировал, а та, которая приходит, когда нечем заполнить эхо.

Я смотрю в потолок.

Экран телефона погас.

В комнате темно.

И в этой темноте я не вижу границ. Ни комнаты, ни себя. Растворяюсь.

Последняя мысль перед тем, как сон накрывает меня тяжёлым, беспамятным одеялом:

«Я научился быть пустым.

И, кажется, это единственное, что у меня получилось по-настоящему».

Глава пятая. Сбой

Утро пахнет переваренным кофе и чужим потом.

Я сижу на третьем ряду, в углу, где меня не видно ни преподавателю, ни большинству однокурсников. Идеальное место для того, кто хочет присутствовать физически, но отсутствовать везде, где это важно.

В правом ухе — наушник.

Музыка течёт тихо, фоном. Не та, которую выбираешь. Та, которая просто идёт в плейлисте, пока ты не долистал до нужной. Не цепляет. Не спасает. Просто заполняет пустоту, чтобы не слышать, как скрипит маркер по доске.

Преподаватель что-то рассказывает про теорию вероятностей.

Мне плевать.

Вероятность того, что я выйду отсюда другим человеком — ноль. Вероятность того, что сегодня случится что-то, что сдвинет меня с места — ещё меньше.

Я переключаю трек.

Потом ещё.

Ещё.

Знакомая песня. Та, от которой обычно бегут мурашки. Та, под которую я представлял себе ночное шоссе в Лос-Анджелесе, ветер, свободу.

Сейчас — ничего.

Пустота остаётся пустотой.

Нет того сладкого удара в солнечное сплетение. Нет десяти секунд чистого дофамина. Есть просто звук. Набор частот, которые вибрируют в барабанной перепонке и гаснут, не задев ничего важного.

Раздражение поднимается откуда-то из живота.

Я переключаю громче. На максимум. Басы бьют по ушам так, что начинает ныть голова. Преподаватель бросает взгляд в мою сторону, но я смотрю в стол.

Ничего.

Я вынимаю наушник.

И в этот момент мир врывается со всей своей тошнотворной чёткостью.

Скрип стульев. Чей-то шёпот сзади: «...а он вообще в курсе, что завтра дедлайн?» Гул вентиляции. И голос преподавателя — монотонный, как жужжание мухи, застрявшей между стёклами.

Я засовываю наушник обратно.

Включаю первый попавшийся трек.

Глупый. Попсовый. Тот, под который я вчера смеялся.

Ничего.

Господи, да что за...

Я не замечал её раньше.

Наверное, потому что не смотрел. В моей системе координат однокурсники делились на две категории: «те, кто бесят» и «те, кого я не замечаю». Она была во второй. Просто часть фона. Волосы, свитер, рюкзак.

Сегодня она сидит рядом.

Не потому что выбрала меня. Просто в аудитории закончились места. Или ей лень идти на другой ряд. Не важно.