Лео Холлоуэй – Я научился быть пустым (страница 4)
Музыка врёт лучше жизни.
А следующий трек — глупый.
Танцевальный бит, пустые слова про вечеринку, про «girl you make me crazy». Раньше я переключал такое через секунду. А теперь — нет. Почему-то именно эта бессмыслица держит меня на плаву. В ней нет надрыва. Нет драмы. В ней есть ритм — простой, как стук сердца, только без боли.
Я слушаю и чувствую, как расслабляются челюсти.
Лекарство.
Но я знаю правду.
Это зависимость.
Без музыки я начинаю слышать свои мысли. А они — хуже любого скримера. Они шепчут. Они находят самые тонкие места в броне. Они показывают её лицо.
Поэтому — наушники. Постоянно. В метро, на улице, перед сном. Даже когда ем один — в одном ухе что-то играет, на всякий случай. Чтобы тишина не подкралась.
Она приходит в воспоминаниях не сценами.
Не как в кино — монтаж, крупные планы, музыка.
Нет.
Ощущениями.
Вот я помню, как мы молчали. Сидели в разных углах комнаты, и тишина между нами была плотной, как бетонная стена. Её можно было трогать. Она давила на плечи, на грудную клетку, на диафрагму.
Я хотел что-то сказать. Собрать слова в предложения, предложения — в аргументы. Объяснить, что я не бездушный. Что я просто устал. Что я тоже чувствую, просто не умею показывать.
Но она смотрела в телефон.
И я молчал.
Потому что понял: меня не существует. Я — мебель. Функция. Тот, кто должен принести чай, выслушать жалобы на подруг, заплатить за ужин.
Когда я пытался говорить о себе — она перебивала. Не грубо. Вежливо даже. «Ой, прости, я отвлеклась, ты что говорил?» Но к тому моменту я уже выдыхался. Уже не хотелось.
И я замолкал насовсем.
Теперь, лёжа в темноте, я убеждаю себя.
Дело не в ней.
Дело в том, что никто не способен чувствовать так глубоко, как я. Никто не видит деталей, которые вижу я. Никто не слышит в песнях то, что слышу я. Никто не умеет так долго держать боль внутри, не показывая ни трещины.
Я — особенный.
В этом моя проблема.
И в этом — моё превосходство.
Она не смогла меня понять, потому что не доросла. Не смогла бы никто. Потому что уровень другой. Потому что я живу в трёх измерениях одновременно, а они — в плоской картинке, где главное — лайки, новые сумки и чтобы парень был «внимательный».
Я выстраиваю эту мысль кирпич за кирпичом.
Она — иллюзия.
Все они — иллюзия.
Временные остановки. Станции, на которых выходишь подышать, а потом едешь дальше один. Потому что попутчики — это не навсегда. И хорошо, что не навсегда. Потому что если бы они оставались — пришлось бы открываться. А открываться — это риск.
Я не рискую.
Я умный.
Но между кирпичами — трещины.
В них просачивается что-то тёплое. Воспоминания, которые я не звал.
Вот мы лежим на кровати. Не делаем ничего особенного. Она листает ленту, я смотрю в потолок. И вдруг она поворачивается, кладёт голову мне на грудь и говорит: «С тобой спокойно».
Всего два слова.
Но тогда они прогрели меня до костей.
Я не ответил. Не умел. Просто погладил её по волосам, и мы лежали так, пока за окном не стемнело.
Или другой момент.
Она приготовила ужин. Пасту. Пересолила, переперчила, есть было невозможно. Но она стояла у плиты в моей футболке, с гордым видом, и ждала похвалы.
Я похвалил.
И она улыбнулась так, что у меня внутри что-то перевернулось.
Настоящее тепло.
Не купленное. Не выпрошенное. Просто — даром.
Вот эти моменты ломают меня сильнее, чем её уход. Потому что они были. И они были настоящими. И я не могу их вырвать, как бы ни старался.
Их мало.
Они тонут в море ссор, молчания, обид.
Но они — есть.
И каждый раз, когда я думаю, что построил неприступную стену, эти моменты находят трещину и лезут внутрь.
И я снова не сплю.
И снова включаю музыку.
Очередная песня.
Поп-песня. Такие обычно крутят в супермаркетах и в такси. Простые аккорды, банальный текст про «baby come back».
Я включаю её и жду.
Сначала — раздражение. Какая чушь. Какие дешёвые рифмы. Кто это вообще слушает?
Но на втором припеве я замечаю, что нога отбивает ритм.
На третьем — я улыбаюсь.
Не потому что смешно. А потому что абсурдно. Потому что весь этот мир — абсурд. Эти песни, эти лица, эти чувства, которые мы выставляем напоказ и прячем в себе — всё это цирк.
И я — часть цирка.
Просто я долго делал вид, что сижу в зрительном зале.
Я смеюсь.
Гулко, в пустую комнату. Кот на кресле дёргает ухом, но не просыпается.
Смех пустой. В нём нет радости. Нет облегчения. Есть только констатация факта: я смеюсь, потому что если не смеяться — придётся плакать. А плакать я разучился. Или запретил себе.
Не помню уже.