Лео Холлоуэй – Я научился быть пустым (страница 3)

Осталась ты? Отлично. Потому что ты — единственная, кто с тобой навсегда. И чем быстрее вы подружитесь — тем легче станет дышать.

Научитесь быть пустыми внутри.

Пустота — это не дыра. Это — ёмкость. Это — пространство. Когда внутри нет мусора — чужого мнения, навязанных желаний, кредитов за айфоны — туда можно положить что-то настоящее. Что-то своё.

Это больно. Да.

Больно выдирать из себя корни, которыми ты врастал в других людей. Больно смотреть, как они отсыхают, оставляя кровавые дыры.

Но потом — эти дыры затягиваются.

И на их месте вырастает что-то новое.

Ты.

Настоящий.

Ветер стихает.

Я останавливаюсь у витрины кофейни. За стеклом — люди. Сидят парами, держатся за руки, улыбаются. Красивая картинка. Как с обложки журнала о счастливой жизни.

Раньше я бы завидовал.

Теперь — просто смотрю.

У меня есть музыка. Есть тишина. Есть эта дурацкая зелёная куртка и старый телефон с треснутым экраном.

И мне хватает.

Почти всегда.

Почти.

Глава третья. Английский без перевода

Сижу на лавке в парке.Дождь кончился. Воздух — прозрачный и холодный, как первый глоток минералки натощак. В наушниках — очередная находка. Американский поп-панк, весёлый такой ритм, гитарки бодренько так перебирают. Парень орёт про любовь, про то, как она разбила его сердце, про то, что он never gonna be the same.Я вбиваю текст в переводчик.И чуть не роняю телефон.«Я люблю тебя как пиццу», «твои глаза как два унитаза», «без тебя я как чайник без воды».Бред.Полный, абсолютный бред.Но голос — мать его, голос! С надрывом, с хрипотцой, с таким чувством, будто он эти строки на коленях писал, обливаясь кровью. Будто за каждым «baby» стоит вселенная, которая рухнула.А там — пицца. И унитазы.Я смеюсь. Вслух, на пустую аллею. Гулко так, эхо отскакивает от мокрых голых веток. Прохожая с собакой косится на меня, ускоряет шаг. Думает, псих.Может, так и есть.Но ржать хочется не только над песнями.Это же метафора всего, да? Мы все — такие песни. Снаружи — драма, трагедия, надрыв. С надрывом рассказываем, как нам плохо, как нас не понимают, как мы страдаем. А внутри — пусто. Или — курам на смех. Просто не умеем переводить себя на человеческий. Или боимся.В жизни так же.Тебя ценят ровно настолько, насколько ты себя преподнесешь.Я заметил это давно, но подтверждение пришло на третьем курсе. Две девушки. Обе — красивые. Обе — умные. Но одна ходит ссутулившись, отвечает шепотом, на парах сидит в углу и боится поднять руку. Другая — та же внешность, тот же IQ, но голос — на всю аудиторию. Спина прямая. Шутки острые.Их ценят по-разному.К первой преподаватели относятся снисходительно. «Наташа, ну вытяните же руку, вы же знаете». Ко второй — с уважением. Слушают. Запоминают её имя.А я смотрю и думаю: они одинаковые внутри. Но мир видит их через призму их собственной смелости.Или — наглости. Тут тонкая грань.Я сам — стеснительный. Всегда был. В школе боялся отвечать у доски, хотя дома мог пересказать параграф слово в слово. В компании друзей молчал, если не был уверен на сто процентов в своей шутке. С девушками — тем более. Ждал, что они сделают первый шаг.Глупо.Мир — не терпеливый учитель. Мир — это толпа у входа в клуб. Если ты стоишь и мнёшься — тебя отодвинут. Зайдут те, кто улыбается, даже если улыбка фальшивая. Те, кто говорит громко, даже если нечего сказать.Я не хочу быть таким.Но и быть тем, кого отодвигают — тоже не хочу.Помню Диму.Одноклассник. В школе был тихим, забитым. Отличником, но над ним смеялись. Дразнили. Могли портфель спрятать, могли в туалете толкнуть. Он не плакал, нет. Просто сжимался. Становился меньше. Прятался в учебники.После девятого класса он ушёл. Поступил в колледж в другом городе. Я потерял его из виду.А через три года встретил случайно на вокзале.Другой человек.Не узнать. Плечи расправлены. Взгляд — прямой, даже чуть тяжеловатый. Говорит негромко, но так, что каждое слово вбивает в воздух, как гвоздь. Я спросил, как он.— Сломали, — сказал он. И усмехнулся. — Но я спасибо им сказал. За то, что сломали неправильно. Пришлось собрать себя заново. Уже правильно.Он работал в каком-то стартапе. Ездил по командировкам. Жил один, и ему нравилось.Я смотрел на него и завидовал белой завистью.Его сломали. И он стал интересным. Стержень появился, которого раньше не было.А есть другие. Паиньки. Которых не трогали. Росли в тепличных условиях, мама с папой носили на ручках, школу закончили с медалью, институт — с красным дипломом. Устроились куда-то. Живут ровно. Спокойно. Без драм.Я их не осуждаю.Может, они счастливее всех.Тихая гавань — тоже путь. Не героический, не кинематографичный, но — тёплый. Безопасный.Кто я такой, чтобы судить?Я снова возвращаюсь к девушкам.Потому что эта тема — как заноза. Не вижу её, не чувствую — а прикоснёшься, и больно.Я не вижу в них смысла.Кроме одного.Продолжение рода.Вот это — биология. Это жёсткий, железобетонный аргумент, с которым не поспоришь. Природа так устроила: мужчина и женщина нужны друг другу, чтобы вид не вымер.Но всё остальное?Эти бесконечные ухаживания? Рестораны, цветы, подарки, комплименты? Это — культурная надстройка. Социальный конструкт, навязанный веками. Когда-то это имело смысл: мужчина добывал мамонта, обеспечивал пещеру. Женщина рожала, хранила очаг.Сейчас?Сейчас женщины работают. Зарабатывают. Могут купить себе цветы сами. Могут оплатить ресторан. Могут жить без мужчины. И живут. Или — живут с мужчиной, но как с кошельком.Я смотрю на пары в инстаграме.Она — с идеальным макияжем, в платье за двадцатник. Он — с помятым лицом, в дешёвых джинсах, но с новой айфоной в руке. И я думаю: что он от этого получает? Кроме права прикоснуться к её телу ночью? Ради этого он работает, берёт кредиты, встаёт в шесть утра?Может, я циник.Может, я просто не испытывал того, что испытывают они.— Ты просто не любил по-настоящему, — сказал Кирилл, когда я вывалил ему это в курилке.— Возможно.— А я любил. И знаешь что? Ты прав. Наполовину.Он затянулся. Выдохнул дым в сторону.— Когда любишь — ты готов рвать жопу. Готов обеспечивать. Готов терпеть. Но не потому что тебя заставляют. А потому что сам хочешь. Это как — он замялся. — Как кайф. Когда она улыбается, потому что ты купил ей кофе. Или когда она говорит «спасибо» и смотрит в глаза. Это дофамин. Самый чистый.— А когда уходит? — спросил я.Кирилл замолчал.— Когда уходит — ты пустой. Не как ты сейчас, когда сам выбрал. А как как выпотрошенный. Как будто хирург забыл закрыть разрез.Он бросил бычок в урну.— Но я бы повторил.Я не понял его тогда. Не понял и сейчас.Может, я никогда не любил по-настоящему.Да, я скучал по Алине. Да, было больно. Да, я не спал ночами, перечитывая наши переписки, прокручивая в голове её слова, пытаясь найти момент, когда всё пошло не так.Но я не хотел её обеспечивать.Я не хотел рвать жопу.Я хотел, чтобы она просто была рядом. Чтобы молчала. Чтобы смотрела на меня без претензий.И когда она требовала внимания — я раздражался.«Ты меня не любишь», — говорила она.Может, была права.Что такое настоящая любовь?Я не знаю.Может, это когда не спишь ночами. Когда думаешь только о ней. Когда готов отдать последнее, лишь бы ей было хорошо.Я такого не испытывал.Может, я сломанный.Может, во мне нет этого механизма — любить без остатка. Или он есть, но спит. И нужен кто-то, кто его разбудит.Но я боюсь просыпаться.Потому что если я проснусь — я снова стану уязвимым. А уязвимость — это боль. Это страх. Это зависимость от того, погладят тебя по голове или пнут.Я лучше буду пустым.Пустым — безопасно.В наушниках заиграла новая песня. Медленная. Та, от которой в груди разливается тягучая, сладкая тоска.Я закрываю глаза.И представляю её.Не Алину. Абстрактную. Ту, которой нет. Идеальную. Которая не потребует ничего. Которая просто будет сидеть рядом, когда я слушаю музыку. Которая не будет жаловаться на жизнь.Она улыбается мне во сне.Я знаю, что она не проснётся.И, наверное, это к лучшему.

Глава четвёртая. Тишина между нотами

Час ночи.

Комната не моя.

Странное чувство — лежать на собственной кровати, в собственной квартире, где каждый угол знаком до выбоины на обоях, и чувствовать себя гостем. Как будто я занял чужое место. Как будто настоящий я где-то в другом месте — может, в той самой квартире, которую мы снимали вдвоём с Алиной. Или в ещё более ранней версии себя — в комнате в общаге, где стены помнят мой смех.

Свет не включаю.

Телефон — единственный источник жизни. Экран высвечивает потолок, и я смотрю на серые разводы штукатурки, как на облака. Плейлист идёт по кругу. Сотый раз за эту неделю. Названия треков сливаются в одно: всё то же, всё знакомое до боли в затылке.

Зачем искать новое, если старое ещё работает?

Музыка течёт в наушниках. Американский рок, поп, иногда что-то тягучее, от чего хочется закрыть глаза и не открывать.

Вот этот трек — про него. Точно про него.

Певец орёт, что она ушла, и он не знает, как дышать. И голос ломается на припеве, и гитара воет, как раненый зверь.

Я не перевожу слова до конца.

Смысл не важен. Важны обрывки — «I can't breathe», «I need you», «what have we done». Эти фразы я встраиваю в свою историю. Додумываю то, чего не было. Дорисовываю детали, которые в реальности были серыми и скучными.