Лео Холлоуэй – Я научился быть пустым (страница 1)

Лео Холлоуэй

Я научился быть пустым

Глава первая. Тишина в наушниках

Ноябрь вцепился в город мокрыми пальцами.

Я иду по проспекту, засунув руки в карманы потёртой куртки, — той самой, которую она ненавидела. «Ты в ней как бомж», — говорила Алина, кривя губы. Теперь куртка стала чем-то вроде брони. Грязно-зелёная, с вытертыми локтями, пахнущая дымом и забытыми сигаретами. В ней я чувствую себя настоящим. Неотредактированным.

В ушах — «Creep» в исполнении пост-рок-кавер-группы, которую нашёл вчера в три часа ночи. Гитара нарастает как волна, и где-то на второй минуте мир перестаёт существовать.

Знаешь это чувство?

Когда звук заполняет всё — каждую трещину в рёбрах, каждый пустой отсек, где раньше жило что-то важное. Я закрываю глаза на секунду, и вот я уже не на мокром проспекте, а на крыше небоскрёба в Токио. Дождь — тот же самый, но теперь он кажется правильным. Вокруг — люди, которых я никогда не встречал, но они улыбаются мне. Не той фальшивой улыбкой, которой меня угощают в университете. Настоящей. Они понимают, о чём я молчу.

Музыка сжимает горло.

На припеве я чувствую, как спина покрывается мурашками — то самое, за чем охотишься весь день. Дофаминовый выстрел. Чистый, без примеси. Десять секунд абсолютного счастья, а потом снова серая реальность.

Но этих десяти секунд хватает.

Открываю глаза. Проспект. Лужи. Люди, обходящие меня по дуге — видимо, выражение лица не располагает к случайным контактам. И правильно. О чём с ними говорить? О погоде? О том, как прошёл день? О девушках?

Особенно о девушках.

На этой мысли я невольно усмехаюсь. Горько. Так, что в горле застревает ком, похожий на невыплаканную злость.

Я не всегда был таким.

Был период — сейчас он кажется чужим, будто смотрел фильм про другого человека, — когда я верил. В романтику. В то, что «вторая половинка» не просто дурацкая метафора из женских журналов. В то, что если стараться, отдавать, терпеть — то всё окупится.

Как же наивно.

С Алиной мы прожили два года. Два года — это срок, достаточный, чтобы забыть, каково это — быть одному. И два года, чтобы заново научиться, когда всё рушится.

Помню её прощальное сообщение. Не в глаза, не в разговоре. Сообщение. Тысяча символов о том, что «она устала», что «ей нужно пространство», что «она не чувствует поддержки».

Поддержки.

Это слово теперь сводит скулы. Что за детский лепет? Поддержка. Будто я должен был быть её костылём. Её психологом. Её папочкой, который решит все проблемы.

— Я просто хочу, чтобы ты меня понимал, — говорила она.

Я понимал. Чёрт возьми, я ночами не спал, вникая в её истерики, в её бесконечные «мне плохо без причины», в её слёзы над фильмами, где герои расставались. Я понимал так, что сам начинал болеть её болью.

А она взяла и ушла. К «другу», с которым я не должен был волноваться.

Ирония. Грязный, вонючий театр абсурда.

Теперь я смотрю на девушек иначе.

Как на красивые витрины. Можно оценить, даже восхититься, но заходить внутрь? Смысл? Там — пустота, прикрытая макияжем и милыми фотографиями в Instagram. Там — потребность быть жертвой. Постоянно страдать. Постоянно искать спасателя.

— Ты просто обижен, — сказал мне вчера Кирилл, когда мы сидели в курилке. Он единственный, кто ещё не бесит. Не лезет в душу с советами. — Пройдёт.

— Не пройдёт, — ответил я, выпуская дым в мокрое небо. — Это не обида. Это прозрение.

Он пожал плечами. Кирилл — прагматик. У него девушка есть, но он к ней относится как к удобному приложению. Встречаются, когда обоим скучно. Никаких драм, никаких «поддержек». Наверное, он умнее меня. Нашёл баланс.

Я же перерубил кабель. Полностью.

И теперь не хочу его восстанавливать.

Музыка в наушниках сменилась на что-то медленное. Билли Айлиш. Новый трек, где голос плывёт над минималистичным битом, как лодка без вёсел. Я представляю себя в Лос-Анджелесе. Еду по ночному шоссе на старой «Тойоте» с открытыми окнами. Ветер треплет волосы. Рядом — никого. И это — счастье.

Люди не понимают.

Они думают, что одиночество — это наказание. Что его надо лечить. Заполнять. Кем-то. Чем-то.

А я научился быть пустым.

Пустота — это не боль. Пустота — это отсутствие ожиданий. Это когда ты не ждёшь сообщения до трёх ночи, не высчитываешь, почему она была холодна сегодня, не гадаешь, с кем она смеялась в коридоре.

Пустота — это свобода.

Правда, иногда — редко, в три часа ночи, когда весь город спит и даже музыка перестаёт помогать — пустота меняет вкус. Становится металлической. Колючей. И тогда я понимаю: то, что я называю пустотой, возможно, просто усталость. Просто страх снова открыться.

Но эти мысли приходят и уходят. Как поезда на кольцевой ветке.

Утром я снова надеваю наушники. Снова ухожу в ритмы и биты. Снова становлюсь собой — тем, кто не нуждается в «поддержке». Тем, кто сам себе опора.

Сегодня вечером — новая песня.

Случайно нашёл в рекомендациях. Какой-то малоизвестный американский инди-рок-коллектив с названием, которое не выговорить с похмелья. Первые аккорды — простые, почти примитивные. А потом вступает барабан, и я чувствую, как кровь быстрее бежит по венам.

Я закрываю глаза в метро.

Вагон качается. Кто-то толкает меня плечом, бормочет извинения. Я не слышу. Я там — на фестивале в Чикаго. Толпа. Огни. Люди кричат слова песни, хотя не знают английского. Их объединяет этот момент. Это чистое, незамутнённое «сейчас».

У меня текут слёзы.

Не от грусти. От красоты.

Вот зачем мне девушка? Вот зачем мне отношения, скандалы, недопонимания, когда есть это? Звук, который касается нервов напрямую. Который не врёт. Не требует быть кем-то другим.

Поезд останавливается.

Я открываю глаза и выхожу на платформу.

В наушниках гитара делает последний аккорд — долгий, затухающий, как выдох перед сном.

Тишина.

Снова этот мир. Снова эти люди. Снова холодный ветер с подземным привкусом.

Я иду к выходу, перешагивая через лужи.

Я научился быть пустым.

И, кажется, это единственное, что я умею по-настоящему хорошо.

Глава вторая. Театр одного актёра

Стою на эскалаторе.

Медленно поднимаюсь из подземелья, как вскрытая кукла — швы по бокам, внутри вата. Впереди — девушка. Лет двадцать три. Дорогое пальто песочного цвета, сумка, которой можно кормить семью месяц. Она поправляет волосы. Движение выверенное, отрепетированное перед зеркалом. Красивый жест.

Но я смотрю на её отражение в глянцевом бортике поручня.

Её лицо — маска.

Губы сложены в лёгкую полуулыбку — не слишком широкую, чтобы не растянуть морщины, но достаточно тёплую, чтобы казаться доступной. Глаза — внимательные, но в них нет глубины. Это глаза человека, который смотрит не на мир, а на то, как мир смотрит на него.

Она замечает парня на встречном эскалаторе.

И вот тут начинается магия.

За полсекунды её лицо перестраивается. Полуулыбка становится чуть загадочнее. Взгляд — отрешённее. Она смотрит куда-то вдаль, будто вспоминает что-то очень важное и немного печальное. Грустная принцесса. Уставшая, но не сломленная.

Парень провожает её взглядом.