Лена Тэсс – Измена. Моложе, не значит лучше (страница 31)

— Мария Николаевна? — подходит ко мне женщина, судя по бейджику старшая медсестра. — Это вы звонили по поводу мальчика Мирабеллы Пискун?

Коротко киваю и иду за ней следом.

Попадаю в кабинет врача-неонатолога. Мужчина лет пятидесяти сосредоточенно заполняет что-то на компьютере. Бегло печатает, перепроверяет, хмурится и снова печатает.

Он сосредоточенно работает минут пятнадцать и я не смею его отвлекать, точно зная как важно правильно составить назначения после дневного обходя.

В перинатальном центре Брагин точно так же раньше был шефом в таком отделении, пока не ушел на повышение. Он ненавидел эту часть своей работы.

— Я вас слушаю, девушка, — хрипит врач, обращая свой взгляд ко мне.

— Я… — замираю, прокашливаюсь и выпрямляюсь, хотя хочется сжаться под его тяжелым взглядом и уползти в угол от неприкрытого презрения в глазах, — я хочу узнать состояние мальчика, который родился несколько дней назад. Мама — Мирабелла Пискун. Она выписалась и пока что не приходила к сыну.

— Почему?

Голос жёсткий, но уже все понимающий. Вопрос скорее для проверки моей честности, чем для выяснения личных мотивов сестры.

— Она не готова быть матерью, — я выбираю ту формулировку, в которой наиболее уверена. — Возможно, что через пару дней одумается. Но я бы хотела знать, — повторяю более настойчиво, — как мальчик? Его состояние? Возможно нужны медикаменты или дополнительные анализы, уход?

Мужчина поднимается на ноги и выпроваживая меня из своего кабинета, выходит следом. У дверей реанимации выдает одноразовые халат и шапочку. Мы заходим внутрь, где тишину прерывает только писк приборов, считывающих сердцебиение младенцев.

Они такие крошечные. Словно куклы.

Не хорошее сравнение, но мысль, что кто-то размером с пупса вырастет до человека и будет ходить, говорить и узнавать о том, что мир еще более несправедлив и жесток, чем сейчас — поражает.

Их жизнь начинается с борьбы просто за право оказаться дома, за право быть живыми и нужными своим родителям.

— Вот этот, — показывает врач, останавливаясь у одной из кювет. Смотрит электронную карту. — Восьмые сутки у нас, рожден на двадцать девятой неделе, подключен к аппарату искусственного дыхания. Недостаточность функций легких, ЖКТ, почек. И венчает этот букет внутрижелудочковое кровоизлияние первой степени и ретинопатия. Это означает, что…

— Я знаю. Я медик и моя работа напрямую связана с женщинами, которые планируют беременность или уже находятся в положении.

Те слова, что он сказал означают, что даже если малыш выживет, то у него могут быть серьезные проблемы не только с нервной системой, гидроцефалия и вероятность заторможенности развития, но еще и критически плохое зрение, вплоть до слепоты.

Врач удивлен и кажется напряжение, которое было между нами исчезает. Враждебность в каждом его движении испаряется.

— Его мать собирается навестить ребенка? Или отец? Какова ситуация в семье?

Качаю головой. Не знаю. Сдерживаю себя, чтобы не сказать глупость — я тоже его семья. Он — мой племянник.

— Я пытаюсь с ними связаться, — отвечаю уклончиво.

— Ясно.

Постояв еще несколько минут рядом с кюветой, иду на выход.

Мне казалось, что как только увижу младенца — не смогу отойти, отвести взгляд и оставить его. Я боялась, что могу привязаться и натворить глупостей. Боялась, что приму сына сестры и мужа за своего собственного, как шанс получить то, что так и не дал мне Бог.

Но он — не мой.

Между нами нет и никогда не будет большей связи, чем формальная. Я не ненавижу мальчика за сам факт существования, за то, что он и есть результат измены и “любви” когда-то самых близких мне людей. Мне даже не больно. Возможно потому, что я успела отпустить все это до его рождения.

Но мне больно от того, что он один и оказался не нужным этим двум взрослым взбалмошным идиотам, не способным принять на себя ответственность ни за собственные поступки, ни за их последствия.

— Я попытаюсь выяснить как они собираются поступить. И… — ловлю взглядом бейдж, который до этого прятался за полой халата, — Олег Юрьевич, если что-то нужно, пожалуйста, сообщите. Белла оставляла мой телефон, как контактное лицо. Уверена, что оно есть в базе данных.

Мы прощаемся, я ухожу.

И на крыльце больницы, испытывая настоящую ярость, записываю сообщение для Ромы, требуя встречи и угрожая, что деньги, полученные за развод со мной Зарецкий может у него отобрать просто потому что я об этом попрошу.

Чернышёв соглашается в течение двух минут.

Встречу с Ромой мы переносили трижды. Точнее он писал, что не может/передумал/дела. А полчаса назад позвонил сам и сказал, что будет в районе моего благотворительного центра, поэтому лучше бы мне освободить расписание.

И я освободила — перенесла встречу с бухгалтером и поручила провести собеседование одному из своих помощников.

Как раз в этот момент Рома появился в дверях кабинета.

Он выглядел плохо, но мне вообще-то наплевать.

Вот уж кому обогащение и деньги точно не пошли на пользу, скорее наоборот. Он словно состарился с момента нашей последней встречи.

Паша просил меня не решать этот вопрос лично, а общаться в присутствии врачей мальчика. Возможно, что Зарецкий немного ревновал к Чернышёву, просто потому что это бывший уж и меня с ним так много связывало.

Все еще связывает.

Но вот смотрю на мужчину, который вошел в мой кабинет и почти не узнаю его. Или нам свойственно видеть в тех, кого мы любили, лучшее?

— Посмотрите какая стала шишка, — скалиться бывший и без приглашения, без разрешения и безо всякой грации падает в кресло напротив моего. — Пусть твоя помощница принесет мне виски.

— Я не держу крепкий алкоголь в баре. Чай, Вера. Зеленый с жасмином.

Чернышёв сморщил нос, но спорить не стал.

— Вся в белом, — продолжил он пристально разглядывать меня. — Сменила халат на дорогой костюм, но в тех же ненавистных цветах.

— Как мило, что ты заметил. Но я тебя не для светской беседы пригласила. Мне нужно поговорить про вашу семью.

Он закатил глаза.

— Ну давай, — разрешительно махнул рукой. — Только вот нет никакой семьи, Маш. Похоже все было зря.

Говорит как будто легко, но за годы брака я успела изучить все его интонации и мимику. То как он тянет последнюю “я” и делает паузы перед тем, как произнести мое имя.

— Очень жаль. Но где сейчас Белла?

В кабинет заходит Вера с двумя чашками. Роме — зеленый чай, мне капучино с ликером. Не могу сохранять рассудок, если немного не расслаблюсь. Позорный ход, да и машину придется оставить здесь, но лучше на такси домой, чем в дурку после общения с ним.

— Какая разница? Да и если бы я знал.

— Что это значит?

— Она ушла.

— Как? Куда?

Он должно быть шутит. Выдумывает.

С фантазией у Чернышёва всегда было туго. Обычно от него толковой идеи подарка не дождешься, а чтобы придумать какой фильм посмотреть вечером, можно было ждать несколько часов, так что нет. Не врет.

— Я откуда знаю? Мы не разговаривали с момента ее выписки. Прибежала в квартиру, сложила вещи в два чемодана и ушла. Сказала, что ей нужно подумать.

Нет. Нет, нет, нет. Не ради этого мы с ним разошлись.

Я злюсь и встаю на ноги, начинаю ходить по кабинету, а Чернышёв пристально смотрит на меня.

— Тогда почему ты так ни разу и не пришел к своему сыну? — спрашиваю я вместо того, чтобы читать ему нотации о том, что он безответственный и недалекий увалень. — Он маленький, брошенный, ему страшно и больно. А вы, родители, оставили его совершенно одного бороться за свою жизнь, за свое здоровье! Как тебе спиться-то по ночам, Рома!

— Прекрасно я сплю. — Он пожал плечами и сделал глоток чая. — Вкусно. Твоя помощница отлично заваривает это зелье. Не одолжишь?

Да чтоб тебя.

Подхожу и больно стукаю ему в плечо.

— Ты чего, больная?

— Да. И ты тоже! — ору, и продолжаю колотить, пока он не подлетает на ноги, хватая меня за запястья. Наклоняется, словно хочет поцеловать.

Идиот.